Пыль, поднятая суетой сборов, медленно оседала в лучах утреннего солнца. Анна Петровна стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела, как старенький кроссовер зятя выруливает со двора. На заднем сиденье мелькнула розовая панамка внучки и веселое, возбужденное лицо дочери. Машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь облачко выхлопных газов и звенящую, почти болезненную пустоту.
— Ну вот и всё, Джек, — негромко произнесла она, обращаясь к массивному золотистому ретриверу, который с тоской смотрел на закрытую дверь. — Мы с тобой остались за главных.
Джек тяжело вздохнул и уложил морду на лапы. Он всё понимал. В этой семье вообще все всё понимали, просто у каждого была своя «правда».
Анна Петровна посмотрела на свои руки — узловатые пальцы, которые еще вчера до поздней ночи гладили детские вещи, собирали аптечку (которую дочь в итоге забыла на тумбочке) и упаковывали бутерброды в дорогу. Ей было шестьдесят два. В этом возрасте, по мнению её дочери Марины, женщина превращается в хрупкий антиквариат: трогать опасно, возить с собой хлопотно, лучше оставить в сухом прохладном месте.
«Давление скакнет», «отдых испортишь»… Слова дочери жалили не своей резкостью, а обыденностью. Марина говорила это так, словно констатировала прогноз погоды. Словно Анна Петровна была не матерью, а старым бытовым прибором, который начал барахлить и больше не вписывался в современный интерьер активной жизни.
Анна Петровна прошла на кухню. На столе лежал список — подробная инструкция по эксплуатации её жизни на ближайшие две недели.
- 8:00 — кормление (строго 200 г корма).
- 12:00 — прогулка (не менее 30 минут).
- 18:00 — прием витаминов для шерсти.
И в самом низу, приписка размашистым почерком Марины: «Мам, не забудь полить орхидеи! И не ешь жирное, следи за сахаром!»
Она открыла кошелек. Там, в отдельном кармашке, лежали аккуратно сложенные купюры — те самые «морские» деньги. Она откладывала их полгода, отказывая себе в новой осенней куртке. Мечтала, как купит внукам огромные порции мороженого на набережной, как наденет свое единственное шелковое платье с васильками и выйдет вечером к прибою.
— Магнитик, — горько усмехнулась она. — Привезут магнитик. Пятидесятый по счету.
Она присела на краешек стула. В груди привычно заныло, но это было не то давление, о котором твердила Марина. Это была обида — густая, как кисель, и липкая. Обида на то, что её право на радость было аннулировано в одностороннем порядке.
Телефон на столе ожил. Анна Петровна вздрогнула, надеясь, что Марина передумала, что они развернулись, что сейчас скажут: «Мам, мы освободили место в багажнике, выходи!». Но на экране высветился незнакомый номер.
— Алло? — голос её чуть дрожал.
— Анна? Анна Решетникова? — мужской голос, глубокий и немного хриплый, заставил её сердце пропустить удар. Так её называли только в институте. Сорок лет назад.
— Да, это я. Кто это?
— Это Вадим. Вадим Березин. Ты, наверное, и не помнишь…
Анна Петровна медленно опустилась на стул. Память мгновенно подкинула образ: высокий парень в штормовке, гитара, костры в Крыму и обещание, которое они дали друг другу перед тем, как жизнь развела их по разным городам и судьбам.
— Вадим? Господи… Откуда у тебя мой номер?
— У нас же есть общие знакомые, Ань. Я в твоем городе. Проездом. Буквально на пару дней. Хотел… хотел спросить, не хочешь ли ты выпить кофе? Или, может, прогуляться?
Она посмотрела на список дел, на Джека, на свои домашние тапочки. Перед глазами стояла Марина с её безапелляционным «сиди дома».
— Вадим, я… я не могу. Я сижу с собакой. У него диета. И давление… мне нельзя на жару.
— Ань, сейчас всего десять утра, какая жара? А собаку бери с собой. Я на машине. Давай, через час у твоего подъезда? Я помню твой адрес.
Она хотела сказать «нет». Она должна была сказать «нет», ведь она ответственная мать и бабушка. Но вдруг она увидела свое отражение в зеркале прихожей: бледная женщина в бесформенном халате, окруженная чужими вещами и чужими ожиданиями.
— Хорошо, — вдруг твердо сказала она. — Через час.
Первым делом Анна Петровна пошла в ванную. Она смыла с лица выражение покорности. Достала тушь, которой не пользовалась с прошлого Нового года. Надела то самое платье с васильками, которое берегла для моря.
Джек, почувствовав перемену в атмосфере, радостно завилял хвостом.
— Пойдем, дружок. У нас сегодня не по графику.
Когда она выходила из квартиры, ключ в замке повернулся с каким-то особенным, освобождающим звуком. На лестничной клетке она столкнулась с соседкой, вечной сплетницей тетей Соней.
— Анечка, ты куда это такая нарядная? Марина же сказала, ты приболеешь немного, пока они в Сочи?
— Передайте Марине, Софья Марковна, что я передумала болеть, — бросила Анна Петровна, легко спускаясь по ступеням.
У подъезда стоял серебристый внедорожник. Около него, прислонившись к дверце, стоял мужчина. Седой, с морщинками-лучиками у глаз, но с той же самой дерзкой улыбкой, которую она полюбила в двадцать лет.
— Ты не изменилась, — соврал он, и эта ложь была самой приятной музыкой, которую она слышала за последние годы.
— Изменилась, Вадим. Я стала «бабушкой с давлением».
— Глупости. Ты стала женщиной, которой просто нужно море.
Он открыл перед ней дверь. Джек, вопреки всем инструкциям, запрыгнул на заднее сиденье, довольно облизнувшись.
— Куда мы поедем? — спросила она, пристегивая ремень.
— Сначала за кофе. А потом… Ань, а ты веришь в спонтанность?
В этот момент у неё в сумке зазвонил телефон. «Дочь» — высветилось на экране. Анна Петровна посмотрела на телефон, потом на Вадима, потом на свои руки в васильковом платье.
Она не сбросила вызов. Она просто выключила звук и убрала телефон вглубь сумки.
— Верю, — сказала она. — Поехали.
Машина тронулась, и Анна Петровна впервые за много лет не почувствовала вины за то, что она просто живет. Она еще не знала, что этот день превратится в две недели, которые изменят всё. И что «магнитик» из этой поездки она привезет совсем не Марине.
Дорога лентой уходила за горизонт, и с каждым километром, отделявшим Анну Петровну от её зашторенной квартиры, тяжесть в груди становилась всё меньше. Вадим вел машину уверенно, поглядывая на неё с той теплой полуулыбкой, от которой внутри расцветало давно забытое чувство — защищенность.
— Ты молчишь так же красиво, как и в двадцать лет, — нарушил тишину Вадим.
— Я просто пытаюсь осознать, что я сейчас делаю, — призналась Анна. — Я оставила орхидеи не политыми, Джека везу неизвестно куда, а телефон… он просто разрывается в сумке.
— А ты представь, что это не телефон, а назойливая муха. Просто не обращай внимания. Куда бы ты хотела поехать, если бы не было никаких «надо»?
Анна замолчала. Вопрос был простым, но для человека, который последние десять лет жил интересами дочери и внуков, он звучал как предложение выбрать новую планету для жизни.
— Я хотела на море, Вадим. На настоящее море, где галька шуршит под волной, а не туда, где отели «все включено» и шумные аквапарки.
Вадим на секунду отвлекся от дороги и внимательно посмотрел на неё.
— Значит, будет тебе море. У меня есть старый дом в небольшом поселке под Туапсе. Там дикие пляжи и почти нет людей. Я как раз ехал туда, чтобы привести его в порядок перед продажей. Поедешь со мной?
Анна Петровна ахнула.
— Но это же… это же сотни километров! А Джек? А его диета? У меня с собой только это платье и кошелек.
— В кошельке деньги есть? — подмигнул Вадим. — Купим тебе сарафан, тапочки и целую гору корма для твоего аристократа. Ань, когда ты в последний раз делала что-то только для себя?
Она вспомнила прошлый месяц. Как она два часа стояла в очереди за специальным конструктором для внука. Вспомнила, как Марина отчитывала её за то, что она купила себе новые туфли: «Мам, ну зачем тебе каблуки? Тебе в твоем возрасте нужны кроссовки на ортопедической подошве».
— Никогда, — шепнула она. — В этой жизни — никогда.
Они остановились у небольшого кафе, увитого виноградом. Вадим настоял на обеде. Анна Петровна с ужасом и восторгом наблюдала, как он заказывает ей жареную рыбу и бокал холодного белого вина.
— Вадим, мне нельзя! Сахар, давление… Марина говорит…
— Марины здесь нет, — мягко прервал её он. — Ты взрослая, красивая женщина. Если ты хочешь рыбу — ешь рыбу. Твое тело само скажет тебе «спасибо», если ты перестанешь его бояться.
Джек под столом получил кусок отличной говядины, окончательно признав в Вадиме вожака стаи. Анна Петровна сделала глоток вина. Оно было кислым и ледяным, и вдруг она почувствовала, как по телу разливается странная легкость.
В этот момент сумка снова завибрировала. Она достала телефон. Шесть пропущенных от Марины, три от зятя, и сообщение в мессенджере: «Мама, почему ты не берешь трубку? Соседка сказала, ты уехала на какой-то машине с мужчиной! Ты в своем уме? Кто это? Немедленно ответь, мы волнуемся (и Джек не гулял!)»
Анна Петровна медленно набрала ответ:
«Доченька, у Джека всё хорошо. Он на прогулке. Длинной прогулке. Давление в норме, настроение тоже. Ключи у соседки, если вдруг решите вернуться раньше. Я на море. Целую».
Она нажала «отправить» и… выключила телефон совсем. Руки немного дрожали, но это была дрожь предвкушения, а не страха.
— Нам нужно экипироваться, — заявил Вадим, когда они заехали в небольшой городок по пути.
В местном торговом центре Анна Петровна чувствовала себя школьницей, прогуливающей уроки. Вадим не давал ей смотреть на ценники.
— Выбирай то, в чем тебе захочется танцевать на берегу, — шепнул он.
Вместо практичных «бабушкиных» вещей в корзину полетели: легкий льняной сарафан цвета морской волны, огромная соломенная шляпа, солнцезащитные очки в дерзкой оправе и пара удобных кожаных сандалий.
Для Джека был куплен огромный мешок самого дорогого корма, складная миска и яркий оранжевый поводок. Пес выглядел так, будто он выиграл в лотерею.
Когда они вернулись в машину, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные розовые и оранжевые тона.
— Мы не успеем до ночи, — заметил Вадим. — Переночуем в мотеле, а завтра утром будем на месте. Ты не против?
Анна Петровна посмотрела на него. В его глазах не было подвоха, только искренняя забота и то самое восхищение, которое она считала навсегда утраченным.
— Я не против. Я… я только сейчас поняла, что у меня нет плана. И это самое прекрасное чувство в мире.
Мотель был чистым и уютным, пахнущим соснами и свежескошенной травой. Вадим снял два отдельных номера, что заставило Анну Петровну одновременно и успокоиться, и немного… расстроиться. Старая привычка быть «приличной женщиной» боролась с желанием быть просто любимой.
Вечером они сидели на веранде. Джек спал у их ног, утомленный впечатлениями.
— Знаешь, Ань, — тихо сказал Вадим, глядя на звезды. — Я ведь искал тебя все эти годы. Не буквально, по адресам… а в каждой женщине, которую встречал. Твою способность слушать, твой смех. Я был женат, у меня взрослый сын в Канаде. Жена умерла пять лет назад. И я вдруг понял, что живу в черновике. Что всё важное осталось там, в Крыму, в том лете, когда мы мечтали о домике у моря.
Анна слушала его голос, и ей казалось, что годы осыпаются с неё, как сухая штукатурка.
— Я тоже жила как в черновике, Вадим. Только я думала, что это уже чистовик. Что моя роль — это просто быть фоном для жизни Марины. Помогать, подстраховывать, не отсвечивать. «Мама, ты посидишь с собакой». Это была моя приговор…
— Теперь это твой пароль к свободе, — улыбнулся он и накрыл её руку своей.
Её ладонь была теплой и живой. Она не отняла руку. В эту ночь ей не снились счета за квартиру, расписание приема лекарств или недовольное лицо дочери. Ей снилось море — синее, безбрежное, в котором она плыла легко и свободно, и волны шептали её имя.
Марина сидела в дорогом ресторане на набережной. Перед ней стоял бокал дорогого коктейля, но удовольствия он не приносил.
— Она выключила телефон! Ты представляешь? — возмущалась она, обращаясь к мужу Игорю. — С каким-то мужиком, на какой-то машине… А если это мошенник? Если он выманит у неё квартиру? И вообще, как она могла бросить Джека?
— Марин, ну она же написала, что Джек с ней, — лениво отозвался Игорь, листая ленту новостей. — Может, матери правда надоело быть нянькой? Ты сама ей сказала: «Места в машине нет». Вот она и нашла себе другое место.
— Это другое! — вспыхнула Марина. — Она пожилая женщина, у неё давление! Она должна быть дома!
Марина чувствовала, как привычный мир рушится. Она всегда знала, где находится её мать, что она делает и о чем думает. Эта предсказуемость была фундаментом её собственного комфорта. И теперь, когда фундамент внезапно решил отправиться в путешествие, Марина ощутила не только гнев, но и острый, пока еще не осознанный страх. Она вдруг поняла, что совершенно не знает, кто такая Анна Петровна, если убрать из её определения слово «мама».
А в это время на трассе М-4 серебристый внедорожник мчался навстречу рассвету. Впереди было море, а позади — целая жизнь, которую, как оказалось, никогда не поздно начать заново.
Рассвет застал их на серпантине. Дорога петляла между скал, поросших изумрудной зеленью, и за каждым поворотом открывалась новая бездна — синяя, искрящаяся, бескрайняя. Анна Петровна прильнула к окну, как ребенок. Она забыла про сон, забыла про усталость. Воздух здесь был другим: густым, пряным, пропитанным ароматом хвои и соли.
— Почти приехали, — Вадим повернул руль, и машина начала медленный спуск в небольшую долину, спрятанную от глаз случайных туристов.
Поселок встретил их ленивым утренним спокойствием. Никаких набережных с караоке и торговых рядов с надувными кругами. Только беленые домики, утопающие в олеандрах, и тишина, нарушаемая лишь цикадами. Дом Вадима стоял на самом краю обрыва. Это было небольшое строение из дикого камня с деревянной террасой, которая, казалось, парила прямо над морем.
— Боже мой, — прошептала Анна, выходя из машины. — Вадим, здесь же… здесь же можно просто дышать и больше ничего не делать.
Джек первым оценил масштаб свободы. Оказавшись на траве, он не пошел к своей миске, как было положено по инструкции Марины, а с лаем помчался к тропинке, ведущей вниз, к воде.
— Эй, диетчик, назад! — засмеялся Вадим. — Сначала завтрак, потом заплыв.
Внутри дом пах старым деревом и сухими травами. Пыль танцевала в солнечных лучах, пробивающихся сквозь ставни. Вадим принялся открывать окна, впуская внутрь морской бриз.
— Я не был здесь три года, — сказал он, сдувая пыль с полки, на которой стояла старая черно-белая фотография. — После смерти жены всё никак не решался приехать. Думал, продам, и дело с концом. А сейчас смотрю… и не знаю.
Анна Петровна подошла к нему и взглянула на фото. С него смотрела молодая женщина с добрыми глазами.
— Она была счастлива здесь?
— Да. Мы оба были счастливы. Но знаешь, Ань, счастье — это не статичная картинка. Это то, что мы создаем прямо сейчас. Ты поможешь мне оживить этот дом? Хотя бы на эти две недели?
Она кивнула. В ней вдруг проснулась дремавшая годами энергия. Она не чувствовала себя «хрупким антиквариатом». Она нашла в кладовке веник, ведро, старые тряпки. Вадим пытался протестовать, но она решительно выставила его за дверь.
— Иди за продуктами, Вадим. Мужчине нечего делать при генеральной репетиции жизни.
Она мыла окна, и с каждым смытым слоем пыли мир становился ярче. Она сорвала с диванов старые чехлы, обнаружив под ними добротную обивку. Она нашла на кухне турку и сварила кофе, аромат которого заполнил все комнаты. Впервые за долгое время она не «прибиралась», потому что «надо», а обустраивала СВОЁ пространство.
В полдень, когда жара стала ощутимой, Анна Петровна решилась включить телефон. Экран мгновенно заполнился уведомлениями. Тридцать пропущенных. Сообщения от Марины перешли из стадии гнева в стадию ледяного пафоса.
«Мама, я не узнаю тебя. Это эгоизм в чистом виде. У Игоря поднялось давление из-за нервов, дети плачут, они привыкли, что ты всегда на связи. Если с Джеком что-то случится, я тебе не прощу. Мы завтра же выезжаем обратно, чтобы найти тебя и забрать собаку. Надеюсь, твой "спутник" того стоит».
Анна Петровна прочитала это, стоя на террасе. Раньше такое сообщение вызвало бы у неё тахикардию и немедленное желание оправдываться. Но сейчас она посмотрела на синюю полоску моря и почувствовала странное спокойствие.
Она нажала на кнопку записи голосового сообщения:
— Марина, послушай меня. Игорь — взрослый мужчина, и его давление — это результат его образа жизни, а не моего отсутствия. Дети плачут, потому что они не привыкли слышать «нет», и это твоя ошибка как матери, а не моя. С Джеком всё прекрасно, он только что съел тарелку свежего мяса и собирается купаться. Я не вернусь. Я остаюсь здесь до конца своего отпуска. И, пожалуйста, не ищи меня. Я имею право на свой «магнитик» в этой жизни.
Она отправила сообщение и снова выключила телефон. Легкость, которую она почувствовала после этого, была почти пугающе
— Ну что, Ань? Пора? — Вадим стоял на пороге в простых шортах, с полотенцем через плечо.
— Пора, — улыбнулась она.
Она надела новый сарафан, шляпу и взяла Джека на поводок. Они спускались по крутой тропинке, Вадим придерживал её за локоть на опасных участках, и его рука была надежной опорой.
Пляж оказался крошечным, зажатым между двух скал. Крупная, нагретая солнцем галька приятно жгла ступни. Анна Петровна сбросила сандалии и подошла к кромке воды. Волна лизнула её пальцы — прохладная, ласковая, настоящая.
Она зашла в воду по колено. Платье намокло, но ей было всё равно.
— Джек, иди сюда! — крикнула она.
Пёс, который всю жизнь гулял в городском парке строго на поводке, сначала недоверчиво потрогал лапой пену, а потом с восторженным лаем бросился в воду. Он крутился, нырял и пытался поймать брызги зубами. Анна Петровна смеялась так, как не смеялась лет двадцать.
Вадим стоял на берегу и смотрел на неё.
— Аня! — крикнул он, перекрывая шум прибоя. — Ты сейчас выглядишь на девятнадцать!
Она обернулась, её волосы растрепались от ветра, на щеках горел румянец. В этот момент она поняла: Марина была права в одном — отдых действительно мог быть испорчен. Но не её присутствием, а её отсутствием. Ведь только сейчас Анна Петровна поняла, что все эти годы она была не «помощницей», а громоотводом для чужого раздражения и лени.
Когда солнце начало опускаться в море, превращая воду в расплавленное золото, они разожгли небольшой костер прямо на гальке. Вадим достал из сумки термос с чаем и домашний сыр, купленный у местной хозяйки.
— Знаешь, — тихо сказала Анна, глядя на огонь. — Я ведь всегда боялась быть обузой. Марина так часто говорила о моем здоровье, что я сама поверила, что я — ходячая катастрофа. А здесь… здесь я чувствую, что у меня внутри батарейка, о которой я забыла.
— Марина просто защищала свой комфорт, Ань, — мягко ответил Вадим. — Ей было удобно видеть в тебе слабую старушку, потому что слабой старушкой легко управлять. Но ты — не она. Ты — женщина, которая умеет видеть красоту в мелочах.
Он замолчал, а потом добавил, глядя ей прямо в глаза:
— Завтра в поселок приедет мой старый друг, он капитан небольшого катера. Он зовет нас на морскую прогулку к скале Киселева. Пойдем?
— А давление? — кокетливо спросила Анна, поправляя выбившуюся прядь.
— А давление мы оставим для тех, кто сидит в душных офисах. Здесь действует только закон приливов и отливов.
Они сидели у костра, а Джек грелся у их ног, пахнущий мокрой шерстью и морем. Анна Петровна смотрела на звезды, которые здесь казались огромными и яркими, и вдруг поняла, что больше не хочет прятаться.
Она не знала, что в этот самый момент Марина и Игорь, игнорируя протесты детей, уже паковали чемоданы в Сочи, намереваясь «спасать» мать. Но она также не знала, что эта встреча станет для неё самым суровым экзаменом на право быть счастливой. И что на этот раз она не собирается его проваливать.
— Вадим, — позвала она, когда они уже собирались уходить. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не спросил, есть ли у меня место в машине. Ты просто открыл дверь.
Утро десятого дня началось не с шума прибоя, а с резкого, требовательного гудка автомобиля. Анна Петровна, стоявшая на террасе в своем льняном сарафане с чашкой кофе в руках, вздрогнула. У калитки пылился знакомый кроссовер.
Марина выскочила из машины первой. Вид у неё был боевой: лицо обгорело на сочинском солнце, волосы в беспорядке, а в глазах — смесь ярости и праведного негодования. За ней, потирая затылок, медленно вышел Игорь.
— Мама! — крикнула Марина еще от калитки. — Ты хоть представляешь, чего нам стоило тебя найти? Мы обзвонили всех твоих подруг, подняли на уши полицию, пока Софья Марковна не вспомнила фамилию этого твоего… Березина!
Джек, услышав знакомый голос, выбежал на террасу. Он выглядел великолепно: шерсть блестела на солнце, он явно прибавил в мышцах и весело вилял хвостом, не чувствуя никакой вины.
— Посмотри на него! — Марина ткнула пальцем в собаку. — Он же грязный! Он в соленой воде! Ты знаешь, как это портит подшерсток ретриверам? И что на тебе надето? Мама, немедленно собирайся. Мы забираем тебя из этого… этого притона.
Вадим вышел из дома, потирая заспанные глаза. Он был в простой футболке, босой, но в его позе не было и тени смущения.
— Доброе утро, — спокойно сказал он. — Марина, если не ошибаюсь? Я Вадим. Может, зайдете, выпьете чаю? Дорога, судя по всему, была долгой.
— Я не собираюсь пить с вами чай! — отрезала Марина, даже не глядя на него. — Игорь, бери мамины вещи. Мама, ключи от квартиры у тебя? Нам нужно ехать, у Игоря завтра важная встреча, мы и так потеряли два дня отпуска, разыскивая тебя по этому побережью.
Анна Петровна молчала. Она смотрела на свою дочь и вдруг поймала себя на мысли, что видит перед собой незнакомку. Капризную, эгоцентричную женщину, которая привыкла, что весь мир — это лишь декорация для её личного комфорта.
— Марина, — тихо, но отчетливо произнесла Анна Петровна. — Присядь.
— Мама, некогда!
— Присядь, я сказала.
В её голосе появилось нечто такое, чего Марина раньше никогда не слышала. Это не была просьба. Это была сталь. Марина неохотно опустилась на деревянную скамью.
— Во-первых, — начала Анна Петровна, делая глоток кофе, — у Игоря не поднимется давление, если он перестанет кричать на навигатор и начнет ценить свою жену. Во-вторых, Джек никогда не был так счастлив, как за эти десять дней. Посмотри на него, Марина. Он не инструмент для охраны твоей квартиры, он живое существо. И в-третьих… я никуда не поеду.
В воздухе повисла звенящая тишина. Даже цикады, казалось, замолкли, ожидая развязки.
— Что значит — не поедешь? — голос Марины сорвался на писк. — А как же мы? А внуки? Кто будет забирать их из садика? Кто будет варить борщ по субботам? У нас график, мама! У нас жизнь расписана!
— Твоя жизнь, Марина. Не моя, — Анна Петровна поставила чашку на стол. — Ты оставила меня дома, потому что я «плохо переношу жару». Но посмотри на меня. Я загорела. Я проплываю каждое утро пятьсот метров. У меня не скачет давление, потому что рядом со мной человек, который видит во мне женщину, а не бесплатное приложение к пылесосу.
— Этот человек? — Марина презрительно кивнула в сторону Вадима. — Мама, тебе шестьдесят два года! Какая любовь? Какие купания? Это же смешно! Соседи узнают — засмеют. «Анна Петровна на старости лет в бега подалась».
Вадим хотел что-то сказать, но Анна жестом остановила его. Она подошла к дочери и взяла её за руки. Руки Марины были холодными и напряженными.
— Доченька, мне не важно, что скажут соседи. Мне важно, что скажу я сама себе, когда придет время подводить итоги. Ты сказала, что я испорчу вам отдых своим присутствием. Но я не хочу быть «испорченным отдыхом». Я хочу быть человеком.
— Ты нас бросаешь? — в глазах Марины впервые блеснули настоящие слезы — не от гнева, а от растерянности. Весь её упорядоченный мир, где мама всегда была «под рукой», рушился.
— Я вас не бросаю. Я просто переезжаю. Вадим предложил мне остаться здесь. Мы не будем продавать этот дом. Мы сделаем здесь небольшой гостевой флигель. Вы сможете приезжать к нам — как гости. Настоящие гости, Марина. Не для того, чтобы свалить на меня детей и собаку, а чтобы мы вместе ходили на море. Если, конечно, ты научишься уважать мою жизнь.
Игорь, который всё это время стоял в стороне, вдруг подошел к Вадиму и протянул руку.
— Знаете… а я её понимаю. Если честно, я бы и сам тут остался. Извините, что ворвались так. Марина просто… она очень привыкла к маме.
— Все мы к чему-то привыкаем, — ответил Вадим, пожимая руку зятю. — Главное — не перепутать привычку с эксплуатацией.
Марина долго сидела, глядя на море. Гнев уходил, оставляя после себя пустоту и горькое осознание: её мать больше не принадлежит ей. Она стала свободной.
— Ладно, — буркнула Марина, вставая. — Вещи Джека в багажнике. Но я не знаю, как я объясню детям, почему бабушка не приедет завтра печь блины.
— Скажи им правду, Марина, — улыбнулась Анна Петровна. — Скажи, что бабушка учится плавать. И что она очень их любит.
Когда кроссовер скрылся за поворотом, на этот раз не оставив в душе Анны Петровны ни капли обиды, она повернулась к Вадиму.
— Ты серьезно насчет того, чтобы не продавать дом? — спросила она.
— Более чем. Только… Ань, тут на кухне кран подтекает. И ставни нужно покрасить. И, кажется, нам нужно купить вторую лежанку для Джека, раз уж он решил здесь поселиться. Ты готова к такому «давлению»?
Анна Петровна рассмеялась. Она подошла к краю террасы и посмотрела вдаль. Там, где небо сливалось с морем, не было границ.
Спустя месяц Марина получила посылку. Внутри не было сувенирных ракушек или дешевых брелоков. Там лежала большая, напечатанная на холсте фотография: Анна Петровна в васильковом платье, босая, стоит на палубе катера, ветер развевает её седые, но удивительно красивые волосы, а рядом Вадим держит её за талию. Оба они смеются, глядя в камеру.
К фотографии была приколота записка:
«Мариночка, я нашла свой магнитик. Он притянул меня к самой себе. Ждем вас в гости в сентябре. И не забудь взять крем от солнца — здесь бывает очень жарко, но я теперь знаю, как с этим справляться. Люблю тебя. Мама».
Марина долго смотрела на фото. Потом подошла к холодильнику, сняла с него все старые, бездушные магнитики из Египта, Турции и Сочи и выбросила их в ведро. Оставив на дверце только одну фотографию — ту, где её мама была по-настоящему живой.
Анна Петровна сидела на террасе своего дома у моря. Джек грыз какую-то палку у её ног. Давление было в норме. Сердце билось ровно и спокойно, в такт приливу. Жизнь не заканчивалась в шестьдесят. Она только-только входила в самую теплую, бархатную свою пору.
