Кто не любит похороны!
Кто не любит этот праздник, объединяющий вокруг покойника людей всех возрастов, вероисповеданий и рас!
Кто не любит этого острого и стыдного эротического чувства жизни, которое с особенной силой пьянит людей в тот миг, когда они бросают ком земли в разверстую могилу!
Столетняя Кукумандра обязательно бывала на всех похоронах. Начищала инвалидную коляску, которой время от времени пользовалась для походов по магазинам, проверяла, на месте ли кастет, помогавший ей брать верх в ссорах и драках, и надевала одну из трехсот шестидесяти пяти шляп — ими она разжилась в 1917 году, когда грабила буржуев во главе банды Двенадцати апостолов.
Многие в городке считали эту историю чистой выдумкой, однако лихое бандитское прошлое Кукумандры подтверждалось документами, хранившимися в городском музее и архиве.
В конце 1917 года шестнадцатилетняя Луиза Дитрих, бросив постылого мужа, собрала банду «апостолов» из двенадцати таких же отчаянных девушек, которые раздобыли оружие у дезертиров, заплатив за него телом, и взяли город под свой контроль. С криком «кукумандра!» они грабили окрестные поместья и нападали на поезда, убивая всякого, кто им перечил. Красивых парней брали в плен, а насытившись, расстреливали.
Воевали и с белыми, и с красными, пока не попали в засаду ЧК. Чекисты отрезали всем апостолам указательные пальцы, выпороли шомполами и, вываляв в перьях, голышом прогнали через город, после чего отпустили на все четыре стороны.
Двенадцать девушек исчезли, а Луиза осталась — после побоев отнялись ноги. Вышла замуж за рукастого корейца Чона, который смастерил ей кресло на колесиках. Родила ему сына, девять дочерей и золотое кольцо с рубином, вышедшее с последом.
Если родители хотели предостеречь строптивых дочерей от последствий, кивали на Луизу: «Кукумандрой станешь».
Она пережила коллективизацию, три голода, войну, шестерых генсеков, но осталась такой же шебутной, какой была в шестнадцать. Там, где появлялась Кукумандра, всегда возникали ссоры и драки, в которых старуха в инвалидном кресле, вооруженная кастетом, с упоением принимала участие.
Подбитый глаз, сигарета в уголке рта, запах нафталина и перегара — этих деталей хватало, чтобы описать неистовую бабу, бабушку сорока четырех внуков, прабабушку пятидесяти трех правнуков, прапрабабушку шестидесяти девяти праправнуков, о которой шепотом говорили, что она самого Сталина однажды избила галошей по жопе и ничего ей за это не было — за клевету на советскую власть дали ей всего-то пять лет тюрьмы.
В заключении она повелевала зеками и властвовала над конвоирами, и во всей тюрьме ни одна вошь без ее позволения не осмеливалась даже бзднуть.
Во дворе у нее стояла дощатая будка сортира, на двери которой было написано «Цех плиссе и гофре». Эту дверь Кукумандра принесла из разорившегося пошивочного ателье на память о годах, когда она мыла там полы. Плиссе иногда разрешалось делать и во дворе, а вот гофре — только в будке.
Люди годами гадали о странном звуке, возникавшем в небе над городом после наступления темноты.
— Это До двести семнадцать, - говорила Кукумандра. - Двухмоторный бомбардировщик Дорнье, двигатели бээмвэ. Экипаж — четыре человека, дальность больше двух тысяч километров, потолок восемь километров, две тонны бомб. За штурвалом — Людвиг Мерц, лучший пилот Геринга, в двадцать третьем году он поклялся мне в вечной любви, и с сорок третьего кружит над моей головой, добиваясь взаимности и забыв о времени...
Лучшей слушательницей ее была праправнучка Синичка, девочка дивной красоты, но горбатенькая и хроменькая. Только ее Кукумандра называла «душенькой» и «козявкой», и только ей старуха показывала фотографию статного красавца Людвига, сына Франца Мерца, владевшего в старые годы единственной в городке парикмахерской.
— Когда он сказал, что любит меня, я уже была за Чоном, сына родила, - как я могла бросить мужчину, который носил меня на руках, чтобы посадить в инвалидное кресло? После этого Людвиг уехал в Германию, но поклялся любить меня вечно.
— А как же Сталин?
— С ним я шашкалась уже после смерти Чона.
В память о Людвиге она хранила подаренный им немецкий порнографический роман под названием «Die Sprache der Lüsternheit weiß die Hindernisse nicht», а Сталина вспоминала, перелистывая его любимую книжку — повесть Александра Казбеги «Отцеубийца» о благородном разбойнике по прозвищу Коба.
Она копила деньги, чтобы купить пристойного жениха для Синички и подкатывала с этим предложением то к Никите Здобскому, который недавно похоронил одноногую жену, то к Афанасию Афанасьевичу, уже пять лет ждавшему смерти парализованной супруги, но претенденты заламывали такие цены, что старуха обомлевала.
Все чаще уезжала она в своем кресле на берег реки и предавалась невеселым размышлениям в тишине такой, что слышно было, как в вышине шелестят ангелы, а в камышах пердят рыбы.
Раньше, думала она, можно было написать Сталину, и проблема была бы решена, а сейчас кому писать? У нынешних властей — ни устрашающего грома, ни испепеляющих молний...
Однажды Синичка исчезла.
Вышла в магазин и не вернулась, и никто ничего не видел.
Поднятая по тревоге милиция ничем не смогла помочь.
Кукумандра не знала, что делать.
Она ставила свечки в церкви, постилась по нечетным числам, с трусами Синички ходила к шептунье, отказалась от соли, мыла руки перед едой, даже тайно съездила на лесное озеро, чтоб помолиться темным, ноничего не помогало.
Наконец через месяц ей донесли, что Синичку схватил, изнасиловал, убил и закопал Митя Олейников, главарь банды «оленей».
Она отправилась к Мите, который принял ее в окружении своих бритоголовых «оленей», и потребовала вернуть тело Синички.
— А что взамен? - спросил Митя.
— Про золотое яблоко слышал?
— Все слышали.
— Вот его и получишь.
— Без бэ?
— Клянусь рукой.
После этого она пошла к китайцу Мэю-младшему и попросила построить гроб по всем старым правилам — с камнем-подушкой и закаленным в крови черного петуха последним гвоздем, который вбивался в крышку домовины.
— Для кого?
— Для меня.
Мэй обмерил ее и обещал сделать гроб через три дня.
В его дворе Кукумандра сама выбрала из кучи плоский камень, который должен служить ей подушкой в гробу — как у святых и страстотерпцев.
По пути домой зашла с угощением к Филиппу Ашуркову по прозвищу Фонарик и уговорила его в последний раз сделать три круга над ее могилой.
После ее ухода старик вытащил из сарая крылья, чтобы смазать перья керосином, а ремни — гусиным жиром, и предупредил дочь, что с этой минуты бросает пить, курить и питаться будет только сырыми яйцами с медом.
Старуха знала, что Фонарик не подведет. Много лет назад он увидел ее вечером выходящей голышом из реки и влюбился без памяти, хотя никакого будущего у их любви и быть не могло: оба были детными супругами.
По возвращении домой Кукумандра сожгла любовные письма Сталина и достала из ржавой железной шкатулки золотое стеклянное яблоко, мощность которого, как предупреждал ее Курчатов, достигала одной килотонны.
Всю ночь она молилась, а утром, проглотив ложку меда и запив теплой водой, двинулась в своем кресле на колесиках к заброшенной птицеферме за рекой, где уговорилась встретиться с «оленями», чтобы обменять тело Синички на золотое яблоко.
— Покажь яблоко, - приказал Митя, поставив ногу на ящик с останками Синички. - Кидай сюда.
Старуха выбралась из кресла, перекрестилась, выдернула чеку, бросила на землю яблоко, которое покатилось к ногам «оленей», и стала считать:
— Аз, буки, веди, глаголь, Господи!
На место взрыва выехали аварийные службы.
Хоронили Кукумандру всем городком, хотя все знали, что в гробу не тело, а только полурасплавленное колесико от ее инвалидного кресла и трехлитровая банка с пеплом любовных писем Сталина.
Это был настоящий всенародный праздник со слезами и тремя духовыми оркестрами, игравшими наперерыв до самого вечера.
А вечером, когда похороны закончились и кладбище опустело, Фонарик прыгнул с колокольни Входиерусалимской церкви, на мгновение замер у земли, взмахнул крыльями и помчался ввысь и вдаль, кругами приближаясь к кладбищу, чтобы трижды облететь место последнего упокоения Луизы Дитрих, вернуться домой, погасить фонарь, спрятать крылья в сарае, выпить рюмку белой и предаться сну о красавице Кукумандре, которую шестьдесят лет назад он видел выходящей из реки на берег — сверкающие жемчужные струи стекали по ее роскошному черному телу — и был навсегда поражен радиоактивным излучением любви...