Недавно я был искренно удивлён, узнав, что человек, заставивший весь Петербург поверить в колдовство, в четырнадцать лет пешком пришёл к Айвазовскому и был отправлен красить забор.
Великий маринист не разглядел в мальчишке таланта, а через двадцать лет тот же мальчишка устроил выставку одной картины, и толпа ломилась в двери, подозревая автора в связях с нечистой силой.
Греческий сирота
На северной окраине Мариуполя, в местечке Карасу, жила греческая семья. Отец чинил сапоги, мать вела хозяйство, и денег вечно не хватало.
Мальчика, родившегося в начале 1840-х, окрестили Архипом. Отцовская фамилия была Еменджи, но позже он возьмёт дедову Куинджи, что на местном наречии означало ювелира.
Счастливое детство кончилось быстро. Не прошло и пяти лет, как один за другим умерли родители. Архипа приютила родня, кормила и даже пыталась учить грамоте. Толку не вышло, потому что над книгами мальчик скучал, зато углём и мелом изрисовал все заборы в округе.
Тётки только вздыхали.
Лет с десяти он уже зарабатывал сам. Гонял чужих гусей на выпас, подносил кирпичи на церковной стройке, бегал на посылках у торговца зерном. Тот однажды заметил его почеркушки и хмыкнул:
- Слушай, а поезжай-ка ты в Феодосию. Там живёт Айвазовский, может, чему научит.
Архипу было четырнадцать.
До Феодосии расстояние без малого пятьсот вёрст, но он пошёл пешком.
Два месяца у забора
Как он добирался - бог весть. Что ел, где ночевал, кто пускал на порог оборванного мальчишку, об этом Куинджи потом не рассказывал. Зато охотно вспоминал финал путешествия.
Айвазовский к тому времени был живой легендой. Академик, любимец царей, хозяин роскошного особняка с видом на море. Юного просителя он оглядел без восторга и определил во двор растирать пигменты да мазать краской ограду.
Так прошло два месяца. Иногда Архипу удавалось подглядеть, как работает молодой родственник хозяина, копировавший его марины. Это и были все уроки. К настоящим холстам мальчика близко не подпустили.
Он вернулся в Мариуполь и устроился в фотографическое заведение. Там требовался ретушёр- человек, который карандашом и кисточкой правит негативы, убирает пятна, подрисовывает детали. Работа нудная, но верная. Потом была Одесса, затем Таганрог, но везде то же самое.
Рабочий день тянулся с десяти утра до шести вечера. Зато раннее утро принадлежало ему. С четырёх до десяти, пока город досматривал сны, Архип рисовал.
Так минуло почти десять лет.
Упрямец из провинции
В 1865-м он приехал в столицу штурмовать Академию художеств, но провалился на экзаменах. Вернулся через год, и снова неудача.
Тогда он придумал обходной манёвр. Написал небольшой крымский пейзаж, пристроил его на академическую выставку и получил диплом свободного художника. После этого двери наконец открылись и его зачислили вольнослушателем.
В академических коридорах Куинджи сошёлся с молодыми бунтарями Крамским, Репиным, Васнецовым. Те звали себя передвижниками и требовали от искусства правды жизни. Первые работы Архипа были под стать их манифестам: размытые дороги, брошенные деревни, свинцовое небо.
А потом случился перелом. Куинджи бросил живописать народное горе и занялся тем, что его по-настоящему завораживало, он начал ловить свет.
Слухи по столице
Летом 1880 года петербургские знатоки передавали друг другу шёпотом, что Куинджи затеял нечто неслыханное. В его мастерской на Васильевском острове рождается картина, от которой посетители немеют.
Любопытных набралось столько, что художник сдался. По воскресеньям, ровно на два часа, он отпирал дверь для всех желающих. Приходили писатели, учёные, коллеги-живописцы. Смотрели молча и уходили ошарашенные.
Крамской строчил приятелям восторженные записки: мол, такого ещё не бывало, Куинджи всех уложил на лопатки.
Как-то раз в мастерскую заглянул молодой морской офицер. Ничем не примечательный, скромно одетый. Долго разглядывал незаконченный холст, потом поинтересовался ценой.
- Вам-то зачем? - усмехнулся Куинджи. - Дорого будет. Пять тысяч.
Сумма по тем временам астрономическая. Столько средний чиновник зарабатывал лет за пятнадцать.
- Беру, - кивнул офицер.
Это был великий князь Константин Константинович, племянник государя и страстный любитель искусств.
Тёмный зал
Осенью того же года на Большой Морской открылась невиданная экспозиция. Всего одна картина в пустом зале. Окна завешены чёрной материей, и только электрический луч (новомодная лампа Яблочкова) бьёт прямо в холст.
Публика ломилась так, что пришлось выставить полицию. Экипажи запрудили улицу в оба конца. Очередь тянулась по лестнице и выплёскивалась на тротуар. Внутрь пускали партиями, чтобы никого не задавили.
За полмесяца перед картиной прошло около тринадцати тысяч человек.
Охота за фокусом
Люди входили в полумрак и замирали. Над тёмной рекой висела луна, и от неё по воде бежала светящаяся дорожка. Казалось, холст излучает сияние сам по себе.
Одни стояли как заворожённые и выходили со слезами на глазах. Другие крутились вокруг рамы, заглядывали за подрамник, ощупывали стену. Искали спрятанный фонарь.
Поэт Полонский потом признавался, что за всю жизнь не видел, чтобы народ так надолго прилипал к полотну. Что это, живопись или окно в настоящую ночь?
По городу поползли слухи. Будто Куинджи добыл в Японии колдовские пигменты. Будто приятель-химик Менделеев варит ему зелья в лаборатории. Будто художник и вовсе спутался с нечистой силой.
Коллеги-пейзажисты бурчали: подумаешь, хитрость невелика. А повторить никто не мог.
Разгадка была проста и одновременно сложна. Куинджи годами возился с красками, испытывал пигменты, прикидывал, как ляжет свет. Луну и её отражение он писал густыми выпуклыми мазками, они ловили направленный луч и отбрасывали его зрителю в глаза. Тёплые охристые тона земли под лампой вспыхивали, холодные синие уходили в тень. Получался эффект внутреннего свечения.
Репин говорил, что этот человек молился на свет, и никому другому не удавалось так передать его волшебство.
Князь и солёный ветер
Счастливый владелец картины не захотел с ней расставаться ни на день. В конце года князь Константин отправлялся в дальнее плавание на военном фрегате и решил взять полотно с собой.
Тургенев, узнав об этом, испугался. Он нагнал князя в Париже и умолял одуматься, мол, морская соль и сырость погубят краски за считаные месяцы.
Но переубедить царского родственника не вышло. Тот был влюблён в картину до беспамятства. В путевом дневнике он записывал, что не может оторваться от этого окна в украинскую ночь, что душа сжимается при виде лунного света над тёмной водой.
Почти два года холст провёл в корабельной каюте. Когда в 1882-м князь вернулся, худшие опасения сбылись. Поверхность потускнела, пошла пятнами, покрылась белёсым налётом.
Крамской ещё раньше пророчил, что краски Куинджи враждуют друг с другом, рано или поздно они потухнут, и потомки будут недоумевать, из-за чего тут поднимали шум.
Он оказался прав. Сегодня «Лунная ночь на Днепре» висит в Русском музее - бледная тень былого чуда.
После триумфа художник замолчал. Закрыл мастерскую, перестал показывать работы, исчез из публичной жизни на три десятка лет.
Когда его спрашивали почему, он отвечал, что певец должен выступать, пока голос звучит. А как начнёт сипеть, то лучше уйти со сцены, чем ловить насмешки.
Голос у него не сел. Просто он предпочёл уйти непобеждённым.