После развода Светлана молилась об одном: чтобы у неё хватило сил. Сил растить дочку одну, сил не сломаться на работе, сил не оглядываться на прошлое, которое, как коварная трясина, то и дело пыталось засосать её обратно. Бывший муж, Дмитрий, не бил, не пил. Он просто… исчез. Сначала физически, переехав в другой город под предлогом головокружительной карьеры, а потом и финансово, найдя миллион причин, почему алименты в этом месяце — снова задержка. Суды, исполнительные листы, пустые обещания — Светлана прошла через всё, пока не поняла: рассчитывать можно только на себя. Опустошение сменилось холодной, почти железной решимостью.
Она вытянула на себе кредит, перешла на более высокооплачиваемую, но выматывающую должность и выстроила жизнь по минутам: подъём в шесть, работа до пяти, магазин, ужин, уроки с Лизой, сон. Не было времени на жалость к себе, на слёзы, на новую личную жизнь. Её вселенной стала эта хрущёвка в панельной пятиэтажке и хрупкая девочка с огромными серыми глазами, которые с каждым годом становились всё более нечитаемыми.
Лиза. Её солнце и её главная боль. В одиннадцать она была послушной, тихой девочкой, которая жалела маму и боялась лишний раз попросить новый рюкзак. В тринадцать в неё будто вселился другой человек. Резкий, колючий, замкнутый. Школа сыпала жалобами: то уроки прогуляла, то нахамила учителю, то подралась. Дома — вечное бурчание «отстань», «не лезь», «всё равно не поймёшь». Гормональная буря, говорили подруги. Переходный возраст, вздыхала школьный психолог. Прорвёмся.
Светлана верила, что это просто шторм, который нужно переждать, крепче держа штурвал. Она пыталась говорить, проводить вместе время, но между ними будто выросла толстая стеклянная стена: видно друг друга, но не слышно и не почувствовать.
Летом случилась передышка. Лиза, к собственному удивлению, согласилась поехать в языковой лагерь у моря — подруга уговорила. Светлана, отложив деньги, купила путёвку. Две недели тишины. Две недели, чтобы выдохнуть, привести в порядок нервы и квартиру. Она провожала дочь на поезд с смешанным чувством облегчения и тревоги.
Тишина продлилась ровно четыре дня. На пятый раздался звонок. Не от Лизы. От начальника лагеря, мужчины с напряжённым, официальным голосом.
— Светлана Викторовна? Вам необходимо срочно приехать. У нас чрезвычайная ситуация с вашей дочерью.
— Что с Лизой? Она ранена? — сердце ушло в пятки.
— Она жива и здорова. Физически. Она была задержана… с запрещёнными веществами. Марихуаной. Ведётся разбирательство, подключена полиция.
Мир Светланы, который она с таким трудом склеила из осколков, снова разлетелся с оглушительным треском. Следующие часы стали сплошным кошмаром: немыслимой стоимости билет на самолёт, унизительные допросы в местном отделении полиции, испуганное и злое лицо дочери, которая твердила одно: «Это не моё, мне подбросили».
История, которую с горем пополам удалось восстановить, была банальной и страшной. Пакетик с травой нашли в рюкзаке Лизы после обыска — анонимный «доброжелатель» настучал администрации. Лиза винила компанию старших девочек из соседнего корпуса, с которыми у неё был конфликт. Доказательств не было. Лагерь, чтобы избежать скандала, настоял на досрочном отчислении без публичных разбирательств. Полиция, взяв объяснения и учитывая возраст Лизы и отсутствие судимостей, ограничилась передачей дела в инспекцию по делам несовершеннолетних по месту жительства.
Домой они ехали молча. Светлана чувствовала, как что-то важное внутри неё надломилось. Не злость, а страшная, леденящая усталость. Она боролась с миром, чтобы дать дочери стабильность, а дочь, казалось, делала всё, чтобы эту стабильность разрушить.
Первые дни дома были похожи на холодную войну. Лиза заперлась в комнате, Светлана ходила по квартире как призрак, не в силах найти нужных слов. Штраф от инспекции, обязательные беседы с психологом, осуждающие взгляды соседей — всё это обрушилось на них.
А потом, спустя неделю, Лиза вышла на кухню. Не с покаянным видом, а с тем самым новым, твёрдым и чужим выражением лица.
— Мам, мне нужно поговорить.
— Говори, — устало отозвалась Светлана, не отрываясь от мытья посуды.
— Я хочу, чтобы папа приехал.
Сковородка выскользнула из рук и с грохотом упала в раковину. Светлана медленно обернулась.
— Что?
— Я говорила с ним. Он знает, что случилось. Он сказал, что может взять меня к себе на месяц. В Москву. Чтобы я… отошла от дурной компании. Сменила обстановку.
В ушах у Светланы зашумело. Она смотрела на эту высокую, почти незнакомую девушку и не верила. Дмитрий. Человек, который три года как забыл дорогу к собственной дочери. Который звонил раз в полгода. Который был синонимом предательства.
— Ты с ума сошла? — выдохнула она. — Он же тебя даже на день рождения не помнит! Какой месяц? Какая Москва?
— Он поменялся, мам. У него своя фирма сейчас. Он говорит, что сожалеет. Что хочет наверстать упущенное. — Голос Лизы был ровным, заученным. Словно она повторяла чужой текст. — А здесь что? Инспекция, позор, ты на меня всё время смотришь как на преступницу. Я хочу уехать.
— Так это твой побег? От проблем? — Светлана чувствовала, как её накрывает волна гнева. — Ты натворила дел, а теперь хочешь сбежать к папочке, который «всё решит»? Он ничего не решит! Он бросит тебя при первой же трудности!
— Он не бросал меня! Вы расстались! — вдруг закричала Лиза, и в её глазах блеснули настоящие, детские слёзы. — Ты всё время говоришь о нём гадости! А я его помню! Он смеялся, катал меня на спине, покупал мороженое просто так! А ты… ты только усталая и злая! Я хочу к нему!
-Мама, он мне нужен, — сказала дочь, и в её голосе не было просьбы, а был приговор
Это был удар ниже пояса. Самый честный и самый жестокий. Светлана отшатнулась, будто от пощёчины. Вся её жертвенность, все ночи без сна, все выбитые из зубов копейки — всё это превратилось в глазах дочери в усталую злобу. А образ бросившего семью отца — в сказку о весёлом принце.
Всю ночь она не спала. Сидела в темноте на кухне и смотрела в окно. Она звонила Дмитрию. Тот отвечал с неожиданной, подчёркнутой учтивостью. Да, он готов взять Лизу. Квартира большая, есть хорошая школа рядом. Он понимает, что был не прав, и хочет исправиться. Это шанс для Лизы начать с чистого листа, вырваться из той среды, которая её тянет ко дну.
«Среда» — это была их квартира. Их жизнь. Она сама.
Светлана чувствовала себя загнанной в угол. Инспектор намекнула, что «смена обстановки» может положительно сказаться на учёте. Школьный психолог осторожно заметил, что авторитет отца в переходном возрасте иногда может быть действеннее материнского. А главное — в глазах Лизы горел вызов. Она уедет в любом случае. Или с согласия матери, или с очередным скандалом, угрожая сбежать.
Светлана сдалась. Не из-за доводов, а из-за этой ледяной усталости. Она подписала временное разрешение на выезд. Собирала чемодан дочери в гробовой тишине. Лиза, уже смягчённая своей победой, пыталась говорить о чём-то бытовом, но Светлана почти не отвечала.
Она стояла на перроне и провожала взглядом поезд, увозивший её единственного ребёнка к человеку, разбившему ей жизнь. Внутри была пустота, больше похожая на дно глубокого колодца. Она проиграла. Не бывшему мужу. А этой новой, чужой дочери и той чёрной дыре, которая засосала их прежние, доверчивые отношения.
Первые дни в опустевшей квартире были самыми страшными. Звонила Лиза — бодро, деловито. «У папы крутая тачка», «Центр тут такой классный», «Квартира на два этажа». Светлана слушала этот восторженный лепет и молчала. Потом голос дочери стал спокойнее, задумчивее. «Папа много работает», «Я тут сама в основном», «Школа сложная». Спустя три недели позвонил Дмитрий. Его голос больше не был учтивым.
— Света, ты должна забрать Лизу. Она не подчиняется правилам, она постоянно пропадает где-то, я не могу её контролировать. Я не детский сад!
В трубке Светлана услышала сдавленные рыдания дочери на фоне. И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Та самая железная решимость, что когда-то помогла ей выжить после развода, вернулась. Но теперь это была не холодная отстранённость, а ясное, жгучее понимание.
— Нет, Дмитрий, — сказала она тихо и очень чётко. — Ты сам этого хотел. Ты выпросил её, чтобы поиграть в идеального отца. Месяц ещё не прошёл. Разбирайся. Она твоя дочь. Или ты, как всегда, при первой же трудности сбегаешь?
Она положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Он сдастся. Он уже сдался. Он не выдержит ни ответственности, ни реальных проблем Лизы, ни её подросткового бунта, направленного теперь на него. Его сказка рассыпалась за три недели.
Светлана поняла главное: её битва была не за то, чтобы удержать дочь физически. А за то, чтобы та, пройдя через все свои бури и ошибки, через поиски мифического «хорошего папы», узнала наконец цену настоящей, негромкой, ежедневной любви. Любви, которая не сбегает. И, возможно, этот жестокий урок, преподанный самим отцом, окажется важнее всех её нравоучений.
Она ждала. На четвёртый день раздался звонок. Молчание в трубке, потом надтреснутый, детский голос:
— Мам… Забери меня домой. Пожалуйста.
И Светлана, уже набирая номер службы бронирования билетов, просто сказала:
— Собирай вещи. Ты вылетаешь завтра. Домой.