В пекарне «Хруст» пахло так, что у Глеба сводило желудок — сдобой, ванильным сахаром и горячим хлебом. Этот запах был его испытанием. Сам он пах иначе: сырым подвалом и дешевым хозяйственным мылом, а в его облике читалась безнадега.
Глеб стоял у мойки, сгорбившись над горой жирных противней. Горячей воды не было третьи сутки. Руки, красные, распухшие от ледяной воды и химии, уже почти ничего не чувствовали.
— Эй, Барон, ты уснул там? — Костя, старший смены, швырнул грязный сотейник прямо в раковину. Мыльная пена брызнула Глебу в лицо. — Шевелись. Мне тара нужна, а не твоя кислая физиономия.
Глеб молча утерся рукавом засаленной робы. Спорить с Костей было бесполезно. Этот рыхлый, вечно потный мужик с бегающими глазками чувствовал себя здесь хозяином жизни. Он знал, что Глебу идти некуда. Документов нет, память отшибло после несчастного случае с огнем в ночлежке, живет в каморке при складе из милости владельца.
— Сделаю, — хрипло ответил Глеб.
— Сделает он... — Костя огляделся и, убедившись, что камер нет, сунул в свой необъятный рюкзак батон дорогой сырокопченой колбасы. — Смотри мне. Увижу, что опять хлеб для своих голубей тыришь — вышвырну на мороз.
Глеб видел воровство Кости каждый день. Тот тащил всё: от сахара до элитного шоколада. Но молчал. На улице ты учишься быть невидимкой, если хочешь дожить до утра.
В пятницу владелец пекарни, Борис Ильич, спустился в цех сам.
— Глеб, бросай тряпки. Грузчик ногу подвернул, поедешь со мной. У нас благотворительный рейс в детский дом «Маяк». Поможешь разгрузить.
«Маяк» встретил их облупленным фасадом и серым, давящим небом. Пока Глеб таскал тяжелые коробки с выпечкой, во двор высыпали дети. Одеты бедно, но чисто. Глаза у всех одинаковые — ищущие.
Один мальчишка, лет шести, стоял в стороне, прижавшись к старому тополю. Он не бежал за пирожками, как остальные. Стоял и смотрел на Глеба исподлобья. Серьезный, насупленный, с вихром на макушке, который торчал точно так же, как у самого Глеба по утрам.
— Ты чего не идешь? — Глеб поставил ящик на снег и вытащил из кармана яблоко — свой обед. — Держи.
Мальчик не шелохнулся.
— Я не голодный. Вы пират?
— Почему пират? — усмехнулся Глеб, касаясь шрама на щеке.
— Шрам. И взгляд такой... злой.
— Не злой, пацан. Уставший. Я Глеб.
— Мишка.
К ним подошла девушка. Она хромала. Сильно, тяжело опираясь на трость, будто каждый шаг давался ей через «не могу». Дорогая шуба смотрелась на ней чужеродно, словно доспехи.
— Вы нашли подход к Михаилу? — голос у нее был низкий, красивый. — Удивительно. Он обычно дичится мужчин.
— Мы с ним одной породы, — буркнул Глеб, отряхивая грязные ладони. — Уличной.
Девушка посмотрела на него в упор. Глеб ожидал увидеть привычную брезгливость — «фу, бомж». Но в ее глазах была только усталость и странный интерес.
— Я Вера. Волонтер здесь. Спасибо вам за помощь. Руки у вас... рабочие. Не пиратские.
Глеб стал напрашиваться в эти рейсы постоянно. Тратил свои копейки на карандаши, машинки, леденцы для Мишки. А Вера... Вера просто была рядом.
Они разговаривали урывками, пока таскали коробки. Оказалось, она дочь Игната Петровича Воронова — владельца строительной компании. «Хромая утка» — так отец называл её за глаза. Он мечтал о сыне, который возглавит холдинг, а родилась дочь, да еще и попала в несчастный случай на дороге в юности.
— Он хочет выдать меня за партнера, — призналась она однажды, сидя на ледяной лавочке. — Слияние активов. А мне этот партнер противен. Он на меня смотрит как на бракованный актив.
— Не выходи, — просто сказал Глеб.
— Легко сказать. Квартира, машина, счета — всё отца. Уйду — останусь ни с чем.
— Ни с чем — это когда у тебя памяти нет и имени. А у тебя руки есть, голова светлая. Свобода дороже сытости, Вера. Поверь мне.
Она посмотрела на него долгим взглядом. И вдруг сняла перчатку, коснулась его шершавой, обветренной щеки.
— Мне никто таких вещей не говорил. Все только жалели. Или денег хотели.
Через неделю случилось непредвиденное. Костя, желая избавиться от неудобного свидетеля, подстроил гадость: подложил в куртку Глеба украденный планшет.
— Вон! — орал Борис Ильич. — Чтобы духу твоего здесь не было! В полицию не сдам только ради прошлых заслуг!
Глеб брел по ночной трассе, когда рядом затормозил знакомый внедорожник.
— Садись, — Вера была бледная, губы сжаты. — Я ушла из дома. Отец поставил ультиматум: или свадьба, или вон. Я выбрала «вон». Поедем ко мне. Есть бабушкина квартира, про которую он забыл.
Они жили странно, но дружно. В старой «хрущевке» с ковром на стене было уютнее, чем в особняках. Вера училась жарить картошку, Глеб через ее знакомых юристов начал восстанавливать личность. Он брался за любую работу — чистил снег, разгружал вагоны.
Игнат Петрович нашел их через месяц. Он не стучал. Дверь резко распахнулась.
Отец Веры, мощный старик с бульдожьей челюстью, стоял на пороге, брезгливо оглядывая тесную прихожую. За его спиной маячили два охранника.
— Наигралась? — рявкнул он. — Собирайся. Жених ждет.
— Я не поеду, — Вера вышла вперед. Она дрожала, но подбородок держала высоко. — Я живу здесь. С Глебом.
Игнат Петрович перевел тяжелый взгляд на Глеба, который вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— С кем? С этим? — он рассмеялся, и смех был неприятным. —— Убери отсюда этого оборванца! — кричал отец дочери. — Ты совсем спятила, убогая? Ты кого в жизнь свою тащишь? Он же грязь!
— Он человек, папа. В отличие от твоих партнеров.
— Человек? Это животное без роду и племени! Я тебя лишаю всего! Ты пропадешь в нищете, приползешь ко мне, да поздно будет!
Он выразил свое презрение и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
Глеб подошел к Вере, обнял её за плечи. Она не плакала, только мелко тряслась.
— Ничего. Мы выстоим. Нам бы только Мишку забрать. Я обещал ему.
С Мишкой возникли проблемы. Директор детдома, пряча глаза, сообщил:
— Павла Михайловича переводят. В специнтернат. Мест нет.
— Мы заберем его, — твердо сказал Глеб. — Опеку оформим. Только скажите, кто его родители? Почему он здесь?
— Дело темное, — вздохнул директор. — Мать ушла из жизни. Отец — Вадим Соболевский, бизнесмен крупный был. Три года назад его не стало в машине. Несчастный случай. Мачеха, Жанна, мальчика сдала. Сказала, неродной он ей, обуза.
Фамилия «Соболевский» отозвалась в виске Глеба острым ударом. Перед глазами поплыли круги. Запах гари. Скрип тормозов. И голос, веселый, родной: «Братишка, держись!»
— Фото есть? Отца его?
Директор достал папку. С фотографии на Глеба смотрел... он сам. Только в дорогом костюме, выбритый и счастливый.
— Это мой брат, — прошептал Глеб. Голос сорвался. — Я вспомнил. Близнецы мы. Вадим и Глеб. В девяностых, на вокзале, толпа нас разделила... Мать кричала... Я потерялся. А Вадим... Вадим выбился.
Они поехали в коттеджный поселок «Зеленый мыс» на следующее утро. Дом Соболевских стоял за высоким забором, похожий на крепость.
Звонок не работал. Глеб забарабанил в ворота кулаком.
Калитку открыла женщина. Ухоженная, в шелках, но лицо осунувшееся, взгляд затравленный. Жанна.
— Вам чего? — она надменно прищурилась.
Глеб снял шапку и поднял голову.
— Здравствуй, Жанна. Я за сыном пришел. И за наследством.
Женщина пошатнулась, схватилась за кованую решетку. Её лицо стало белым, как мел. Губы беззвучно шевелились.
— Вадик? — выдохнула она наконец. — Ты... Тебя же нет в живых! Мы же тебя... Там ничего не осталось!
Из дома вышел мужчина в халате, с бокалом в руке. Ухажер. Увидев Глеба, он выронил бокал. Стекло звякнуло о брусчатку.
— Чур меня... — прохрипел он. — Не бывает так. Мы же сами всё подстроили...
Глеб шагнул вперед. Он не был призраком, но сейчас он был страшнее любого привидения. От него веяло холодной яростью человека, у которого отняли всё.
— Я не Вадим. Я Глеб. Брат. И я слышал достаточно.
Жанна осела на землю, закрывая голову руками. Истерика накрыла её с головой. Она кричала, что это не она, что это всё Коля придумал, что она боялась...
Вера молча записывала всё на телефон.
Следствие раскрутили быстро. Игнат Петрович, узнав, в какой переплет попала дочь, сначала не поверил. Но когда увидел результаты ДНК-экспертизы и видео с признанием Жанны, его проняло. Он подключил своих адвокатов — не ради Глеба, ради принципа. Нельзя, чтобы такие дела оставались безнаказанными.
Жанну и её ухажера арестовали. Оказалось, Вадима ликвидировали, чтобы захватить его логистическую компанию, а Мишку сплавили, подделав диагноз, чтобы никто не усыновил единственного наследника.
Глеб был признан братом и временным управляющим активами до вступления в наследство.
Прошел месяц.
В кабинете генерального директора компании «Соболевский Транс» было тихо. Глеб сидел в кресле, просматривая отчеты. Деловой костюм сидел на нем так же естественно, как и рабочая роба — порода брала свое.
Секретарь нажала кнопку селектора:
— Глеб Андреевич, тут курьер по доставке еды, скандалит, требует пропуск. Говорит, лично в руки.
— Пусть войдет.
Дверь открылась. На пороге стоял Костя. Бывший старший смены из пекарни. Его выгнали с треском неделю назад за кражу кассы, и теперь он бегал с желтым коробом за спиной.
Костя плюхнул пакет на стол и нагло уставился на мужчину в кресле.
— Распишись, начальник. И чаевые бы...
Он осекся. Встретился взглядом с «начальником». Узнал этот тяжелый взгляд исподлобья.
— Г... Граф? — Костя икнул. Ноги у него подогнулись. — Ты?!
Глеб медленно отложил ручку.
— Глеб Андреевич для тебя. Колбасу из заказа не вытащил, Костя?
Бывший повар побагровел, потом побледнел. Он попятился к двери, бормоча что-то несвязное, споткнулся о порог и чуть не вывалился в коридор.
— Чтобы в моем здании я тебя больше не видел, — тихо сказал Глеб. — Пшел вон.
Вечером Глеб вернулся в дом брата. Теперь там было шумно. Мишка носился по гостиной с щенком лабрадора. Вера накрывала на стол. Она больше не прятала свою трость — она стала просто частью её образа, а не клеймом.
В дверь позвонили.
На пороге стоял Игнат Петрович. В руках — огромный букет цветов и коробка с конструктором. Он выглядел смущенным, что для крупного дельца было нонсенсом.
— Ну... Здравствуй, — буркнул он, не глядя Глебу в глаза. — Он не знал, что через месяц бродяга вернется и станет партнером. Я слышал, ты тендер выиграл городской?
— Выиграл, Игнат Петрович, — спокойно ответил Глеб. — Проходите. Чай стынет.
Отец прошел в гостиную, неловко обнял дочь, пожал руку внуку (хоть и не родному по крови, но какая разница?).
— Ты это... прости старика, — вдруг сказал он, глядя на Глеба. — Глаз замылился. Думал, внешнее важно, а важна суть.
Глеб посмотрел на свою семью. На Веру, которая улыбалась впервые за много лет по-настоящему. На Мишку, который нашел отца и дядю в одном лице.
— Проехали, — сказал он, разливая чай. — Садитесь. У нас сегодня пироги. Вера пекла. Вкусные — как в той пекарне, только без горечи.