Путешествие от чаши к Чаше
Фильм “Тысяча”, вышедший на экраны страны в октябре, произвёл эффект разорвавшейся в утробе гранаты. Термоядерного взрыва и ледяного душа одновременно.
Прививка правдой
Шумные, весёлые, праздные толпы, заполнявшие кинозалы с легкомысленным гомоном, выходили оттуда окаменевшими. Придавленными многотонной плитой исторической правды.
Люди содрогнулись и как-то враз постарели, покрылись сединой понимания. Да, человечество в одночасье взболтнулось в колбе истории и… пришло в себя.
Помимо эстетического нокаута, картина запустила два тектонических сдвига в душах: заработала на всю катушку совесть и очнулась заспанная благодарность как прорванная артерия чистого света.
Но Марья на этом катарсисе не остановилась. Ей нужно было вшить отвращение к скверне на уровне спинномозгового рефлекса. Впечатать шоковый урок в мышечную память поколений, вбить его в самую подкорку, Чтобы сама мысль о “грязце” вызывала физиологический спазм.
Вместе со своими верными операторами государыня разработала хитрый контрапункт. По её тайному указу из всего добытого за время съёмок документального сырья ребята смонтировали жёсткую, безжалостную склейку. И пустили её утечкой в сеть под названием “Родовые муки России”. И этот самопальный шок-контент сразу же стал вирусным пожаром – обрёл бешеную, пугающую популярность.
До момента, как Радов изъял последнюю копию, его успели посмотреть все, от мала до велика, с широко открытыми от ужаса глазами.
“Родовые муки” нанесли точечный допинг-контрольный удар по социальной памяти. Страх соскользнуть назад, на старую богомерзкую колею, стал осязаемым, как вкус ржавого гвоздя на языке. Как запах тления под полом благополучия.
Удар был настолько сокрушительным, что люди толпами повалили на молебны в храмы – и по велению растерзанной души, и по древнему инстинкту самосохранения, как звери к соляному лизунцу в бескормицу.
Марьин метод прививки историческим кошмаром сработал лучше некуда. Своим фильмом, словно жгучей хворостиной, она согнала стадо гусят, расползшееся в блаженном разброде-шатании, обратно в сплочённую, дышащую в такт громаду и повела её вперёд.
Застолье в «Берёзах»
Царь Святослав Владимирович, известный своим стремлением накормить до отвала всё, что шевелится, не замедлил накрыть поляну для съёмочной группы и царских отпрысков. Это была давняя традиция – закруглять вкусной точкой каждый Марьин фильм. Венчать каждое её кинодостижение не просто банкетом, а почти языческой тризной по завершённому труду.
Столы были накрыты в “Берёзах” прямо в саду, ещё не окончательно сбросившем золотые кольчуги. В просветах сквозь кружево ветвей весь день сияло небо – бездонное, вымытое до синевы. И так радостно, так пьяняще дышалось полной грудью, поймавшей ритм вселенной! Сердце рвалось ввысь – хотелось жить огненно и петь в унисон ветру! Взлететь и парить в этой лазурной бесконечности, сметая гравитацию!
К полудню, когда воздух прогрелся до летней теплыни, по дорожкам заструилась разодетая толпа, заряженная ожиданием чуда. Ведь они, чудеса, случались всюду, куда ступала нога государыни Марьи Ивановны. А она сегодня должна была быть обязательно!
Дети её знали: все праздники – и какие! – Романов закатывал ради неё одной, а тридцать семь романят и огнят шли довеском. Не видевшиеся вечность, они прохаживались по дорожкам между цветниками и жадно выуживали друг из друга новости, словно глотали живую воду.
А модно одетые киношники, донельзя раскованные, вдруг оробели и съёжились перед этой россыпью царственных красавцев и красавиц. Такого скопления сияющих, породистых потомков титанов они ещё не видывали. Кинолюди жались на отшибе, словно стая вольных певчих птиц, залетевшая в сад к роскошным райским фазанам.
Но вот на искусственном пригорке, усыпанном листвой, появилась Марья. Эта ожившая статуэтка с ярко горевшей на солнце копной рыжих кудрей мгновенно приковала к себе все взоры.
А её взгляд, точный, как луч, мгновенно вычислил дисгармонию. Она ринулась к героям дня – своим киношникам, ласково ободрила их и вывела в центр круга. Хлопок в ладоши – и бархатный альт её разлился по саду:
– Внимание, бесценные мои чадушки! Познакомьтесь: вот те, с кем я бок о бок полгода творила чудо по имени “Тысяча”! Многословие – не в моём стиле, поэтому вы уж сами, пожалуйста, их допросите с пристрастием обо всём пережитом. Отмечу лишь самое важное: готовясь к проекту, я молила Бога свести меня с людьми не просто талантливыми и штучными, а чтобы градус кипения у нас был один! И с аналогичным размахом боли и сострадания. И моё чаяние было услышано.
Она окинула взглядом команду – артистов, операторов, звукачей, техников.
– Обратите внимание, эти совсем ещё молодые ребята не стали закрашивать заработанную на съёмках седину. Мы в эти полгода все покрылись изморозью, столько увидели концентрированного горя! Но сегодня у нас – светлая радость! Мы празднуем рождение фильма, который не даст забыть, какой ценой выплавлялось счастье человечества.
Обойдя всех, пожав каждому руку, она мельком обвела глазами сад и засекла за дальним столиком Романова. Сверкнула самой солнечной из своих улыбок и добавила:
– А оплатил всю эту мега затратную киношную феерию наш неизменно щедрый царь-батюшка, покровитель искусств и меценат апокалипсисов.
– Уронишь золотое словечко, твоё величество? – крикнула она ему, помахав рукой. Но тот лишь отрицательно качнул головой, зато взгляд его ясно сказал: «Иди ко мне!».
Сдав гостей на руки Марфе с Иваном, Марья в своём бархатно-атласном, в тон осеннему багрецу наряде поплыла к нему лёгкой, балетной поступью.
Он встал во весь свой недюжинный рост, притянул государыню к себе и расцеловал в обе щеки. И она с наслаждением вдохнула аромат ухоженных, душистых его усов и бороды – запах добродушия и абсолютной власти.
Кто лучше месит облака?
– Потанцуем? – утвердительным тоном спросил Святослав Владимирович, и в его голосе прозвучал приказ, сладкий как мёд.
– Не евши не пивши? – притворно ужаснулась она, посмотрев на уставленную яствами скатерть-самобранку.
– Обжора ненаглядная! – рассмеялся он. – Моё величество требует движухи с любимой женщиной. Ну ты поняла, какой движухи. А чрево подождёт. Или ты сомневаешься, что я накормлю тебя от пуза после того, как ты ненадолго позабудешь своё имя?!
Он то ли мигнул, то ли бровью шевельнул – и воздух вздрогнул. Упругими, живыми волнами полилась искристая мелодия, будоражащая, как шампанское. Её сочинил к празднику, конечно же, вечный летун Севушка Арбенин.
Ладонь Романова, широкая и тёплая, легла на изгиб тонкого её стана, словно нашла родную гавань. А её пальцы проворно нырнули в его руку и уютно устроились там, как птенцы в гнезде.
И они заскользили в танце-сиюте. Сначала по дорожкам, пятнистым от листьев и солнечных зайчиков, потом по изумрудным лужайкам. А затем земля мягко отпрянула, и они взмыли выше макушек берёз. Там, в вышине, из-за крон выплыла поджидавшая их ладья-облако. Романов ловко подсадил в неё жену, взмахнул веслом-лучом и направил судёнышко в синий зенит, оставив под собой мир, уменьшившийся до размеров игрушечного царства.
А Марфа, сообразив, что отец, по обыкновению, утащил мать в свой чертог не меньше, чем на час, взяла бразды правления в свои опытные руки.
Она улыбнулась, озарив сад, и радушно скомандовала:
– Народ, к столам! Угощения стынут от тоски по нашим желудкам! Давайте же подзаправимся, пока они не обиделись окончательно. А папа с мамой нас не забудут. Скоро будут.
Уговаривать никого не пришлось. Толпа романят и огнят с жёнами и мужьями, а за ними и обожающие банкеты фильмачи – рванули к столам с именными карточками и шустро расселись, словно стая пёстрых птиц на богатой ниве.
– Андрей Андреевич, благословишь трапезу? – почтительно спросил монарха-патриарха Иван-царевич.
Тот кивнул, звякнул вилкой о бокал и звучным своим басом произнёс:
– Благослови, Господи, нас и сии Твои дары от щедрот Твоих.
И широким, неспешным крестным знамением осенил застолье и народ.
И великий пир начался. Кавалеры с рыцарским рвением стали накладывать дамам лучшие куски, те отвечали заливистым, серебряным смехом. Вилки и ложки пошли отстукивать веселую дробь по фаянсу.
А воробьи, трясогузки, синицы и вороны на деревьях, обалдевшие от непривычного зрелища, дружно загалдели в ожидании дождя из вкусных крошек, который вот-вот должен был пролиться на землю вокруг столов.
Через час, когда голод был утолён, окрестности огласила залихватская танцевальная композиция, вылившаяся в музыкальный серпантин. Празднующие поплыли на этих волнах, смешавшись в удалом водовороте.
А к столам подбежали роботы-служки, деликатно ждавшие у берёз. Они захлопотали над сменой блюд, стали раздувать брюхатые самовары, закладывать в печь пирожки и расстегайчики, наносить кремовые шапочки на торты.
В это время в спальне, вновь ставшей супружеской, Романов ненасытно, как заправский конкистадор, заново открывал карту родного тела, обнимая и милуя свою Марью. И цветисто изливался ей в признаниях. Она в ответ смеялась, запускала пальцы в его стильную причёску, прижималась к его груди и напевала что-то сладкое, бессвязно-бредовое:
– Свят, ты мой хит-парад серенад и рулад, ты мой счастья склад, поставщик отрад, ты лучше, чем шоколад и мармелад и даже маринад, и ты ваще ас в части “вперёд-назад”.
– Последний пункт мне особенно нравится, – польщённо улыбнулся он, целуя её шею и плечи. – После такого комплимента силы удваиваются! Будет тебе и лимонад, и звездопад, и лучших самоцветов клад!
Он отстранился и плотоядно блеснул глазами:
– Ну так как насчёт повтора? Сама убедилась: мой станок за полгода простоя не заржавел и по-прежнему выпускает облака и радуги! С тобой он у меня всегда в идеальном рабочем состоянии.
Так болтали они, нежась в лучах друг друга, пока она не проворковала:
– Святичек, а может, вернёмся к чадам? У нас впереди ещё целая вечность.
– Вот так всегда! Любимый муж – побоку, – проворчал он, вздохнул и разжал объятия.
Марья, пользуясь моментом, ловко выскользнула, как русалка из сетей, и бросилась в душ. А вынырнула оттуда, уже упростив свой наряд до ситца в горошек. И стала ещё милее. Романов ждал её, тоже сменив чопорный костюм на демократичную пёструю рубашку и белые брюки.
И как ни в чём ни бывало они появились за своим столиком, невинные как младенцы, словно и не покидали пира.
Святослав Владимирович принялся усердно потчевать Марью Ивановну, смешить её своими скабрезными шутками, от которых она ухохатывалась.
– Что такое идеальный муж? – спрашивал он, подливая ей сбитня. – А? Только без философии. Тупишь? А я тебе скажу. Это тот, у кого жена никогда не жалуется на головную боль. Ну что, гордишься мной?!
– Не то слово! Чванюсь!
– Вот-вот! Задирай носик повыше.
Сродники по духу
Потом они вместе со всеми танцевали, шутили, смеялись, играли в “Ручеёк” и “Путаницу”, водили хороводы, и он, царь, с упоением дурачился, словно скинул с плеч не только камзол, но и корону.
Романята смотрели на счастливого отца и, сияя глазами, понимающе переглядывались
В какой-то момент Андрей Андреевич не выдержал и “украл” Марью в “Ручейке”. Во время проходки под лесом поднятых рук упрекнул её:
– Тебе обязательно нужно так громко демонстрировать радость воссоединения с ним? Со мной ты была… гораздо тише...
Марья была поражена как громом среди ясного неба.
– Андрюшенька, вы же сами меня между собой распределили. И я же ещё виновата. Да, я радуюсь! Потому что наш фильм выстрелил! А я до жути боялась, что не дожму или передавлю. Но вышла золотая середина. Разве ты не рад? Это же наше общее дело.
В этот момент сильная рука Романова отобрала её у Андрея и увела в глубь сада.
– Что он тебе втирал? Я в этом шуме не расслышал!
– Ему почему-то одиноко.
– Почему-то… Ещё и ёрничаешь... – буркнул Романов, сжимая её руку. – Я молча терпел, когда он тебя жмакал. Что с ним не так?! Мужик-скала посыпался?
И тут небо треснуло и раскололось посредине, и из зазмеившейся щели на землю посыпались подарки: шляпы, шали, брючные ремни, плюшевые мишки, вееры, мячи, перчатки, шарфы.
Андрей мрачно следил за тем, как гости с азартом ловили его дары, рассматривали, примеряли, обменивались.
Марье достался плюшевый барс и шляпка с павлиньим пером. Она тут же напялила головной убор, кокетливо склонила голову и мысленно отослала Андрею ответку: на его голове материализовалась широченная шляпа Незнайки с заплатками, которая через миг превратилась в гнездо с пищащими аистятами, а затем – в венок из васильков.
Огнев снял его, повертел в пальцах, усмехнулся – горько и светло. Подбросил в воздух. Венок взмыл, завис, превратился в белого лебедя, покружил над поместьем и растворился в вышине.
Тем не менее, монарх-патриарх, получив свою дозу внимания Марьи, уже пришёл в чувство. Как всегда, понудил себя и смирился.
Радости полные карманы
...Праздник растаял с последней звездой. Гости, наобнимавшись и наговорившись на посошок, разлетелись по домам, унося с собой полные карманы семейного тепла и волшебства.
Прощаясь с Андреем, Марья улучила секунду и нежно пожала ему руку. Шепнула:
– Андрюшенька, милый… Ты же помнишь, мы солдаты Бога… И фронт у нас один.
Он, не поднимая васильковых своих глаз, улыбнулся уголком губ, печально и мудро. И так же тихо ответил:
– А то!
Помолчав, добавил:
– Да помню я, Марьюшка. Помню. Полгода рано или поздно пролетят.
...Когда Романовы улеглись спать, блаженно вытянув гудящие ноги, муж сказал жене:
– Андрюшка-то наш, вечно невозмутимый маг, ишь как взъерепенился! Думал, что приватизировал небо! Что один там хозяйничает, монополист, облака перемешивает. А я взял и тебя в ладье у всех на глазах с ветерком прокатил! Утёр ему магический нос! А он разозлился и подарками всех задобрил! Венок в лебедя превратил и отпустил в никуда. Красиво и бесполезно. Его магия – для музея. Моя – для жизни. Небом ревнует, понимаешь? Сидит, бубнит заклинания… А я беру и на облаке, как на перине, жену катаю. Он с сегодняшнего вечера – зритель на стадионе. А я – хозяин положения. Ему обидно.
– Да, здорово ты сегодня засветился, милый мой волхв! Нет слов! Все были в восторге. Ну, а Огнюшкин... Да, он сорвался. Сила его и боль его, обращённые внутрь, прорвались наружу. Не врубаюсь, зачем ты сердишься на него, Свят? Вы же оба – мальчишки! Для вас магия – эффектный жест, аттракцион, пацанский кураж и балаган, а на самом деле это – высокая духовная практика, священнодействие, сокровенное искусство. Так что не серчай ты на него! Он же хороший. Андрей обречён на вечную безмолвную службу без награды. Впрочем, как и ты. И я. Мы же знаем кровоток друг друга, у нас общий метаболизм и дыхание наше – в унисон. Мы же сродники по духу. Хотя чего это я? Вы уже завтра будете вместе обедать и похабничать.
– Вечно ты пытаешься быть всем для всех. Всехней мамкой.
– Как и ты – всеобщим кормильцем и аниматором…
– Нарываешься?
– Видимо.
– Пинков и тычков у меня для тебя больше не осталось. Только поцелуи…
– Романов, ты моя радость-семя! Радость-росток!
– А ты моя радость-щекотка! Радость-кувырок!
И они сцепились в объятии, теснее которого невозможно представить.
– Люблю!
– Люблю!
Арифметика боли
Уже почти уснувший Романов услышал вдруг сквозь дремоту её сдавленный плач. Не открывая глаз, пробормотал:
– Ну давай, милая, рассупонь душу. Излей печаль.
Она притихла. Спросила в темноту:
– Свят, а ты чувствуешь, когда мне больно?
Он перевернулся на спину, и голос его приобрёл ясность:
– Всегда. Ты же… большей частью своей принадлежишь мне. Процентов на семьдесят, не меньше. Я думаю о тебе постоянно, как подорванный. Это как навязчивая фантомная ампутация. И эти семьдесят процентов кровят без остановки, когда тебя рядом нет. Ну а ты?
– Тоже. Остро. Но когда ревновала, программа «пожалеть Свята» отрубалась наглухо. И я теми семьюдесятью процентами... заживо умирала. А поводов для обиды ты отсыпал щедро.
– Не я, а твоё воспалённое воображение! Ладно… А по Андрею как?
– Он … почти не давал поводов. Согласна с тобой, Андрей – скала. Но это только панцирь у него из гранита. А начинка – сплошная, незаживающая рана. Ужасно жалко его.
– И ты ревела сейчас по нему?
– По нам троим. У нас арифметика сломана: когда двум хорошо, третьему обязательно плохо! Но даже когда двоим хорошо, их счастье всё равно отравлено. Именно потому, что третьему они сейчас дружно режут душу.
– Заморочила! Мне без тебя, конечно, больно. Очень. Но и радостно, потому я знаю: где-то там, с ним или в одиночку, ты бегаешь по планете своими ладными, быстрыми ножками, и я слышу эхо. И мне этого эха хватает, чтобы не сойти с ума. И в этом – всё наше трещиноватое счастье. Оно знает цену каждой своей прожилке и разлому. И оттого наш дурацкий треугольник такой прочный.
Марья выслушала этот странный и единственно возможный катехизис их любви. И перестала горевать. Уточнила только охрипшим голосом:
– Как замызганный, обтрёпанный паспорт, зачитанный до дыр, со всеми визами наших совместных страданий. Самый дорогой документ. И ты наверняка обмусоливал эту тему с Андреем.
– Запойными сутками, годами, порой десятилетиями обмусоливал, когда ты исчезала надолго в никуда. Мы переговорили на все темы, но больше всего – о невыносимой боли жизни без тебя. Ведь ты, и провалившись сквозь землю, держала нас на крючке!
Он подумал и пальнул ещё более крутой метафорой:
– Да, наше счастье – это совместная операция без анестезии, во время которой мы по очереди вскрываем старые раны нашего трёхголового сердца. И в этом – невыносимая и единственно возможная для нас нежность.
– О как, Романов! В состоянии полусна-полуяви в тебе проснулся поэт.
– Но ты же балдеешь от поэзии. Вот, стараюсь соответствовать.
А Марья и не думала засыпать. Она провела пятернёй по его макушке, тронутой сединой, и сказала с придыханием, тоном заговорщицы:
– Свят, а у тебя нет чувства, что мы трое... поставили подсознательную задачу – приблизить чашу своих страданий к той, которую испил Он? Его Чаша – нечеловечески тяжела, и, припав к ней, мы бы погибли мгновенно. Поэтому наполняем свои посудки капельно и пьём, растянув процесс на тысячу лет, а не в три дня, как было с Ним. Берём количеством и потихоньку движемся к голгофскому объёму. Я доступно объяснила?
Он заинтересованно взглянул на ударившуюся в философию Марью. Свет ночника чётко обозначил все её округлости, которые хотелось ласкать, но вопрос требовал абстрагироваться. Он снова лёг на спину и со вздохом изрёк:
– Ну что сказать? Ты лезешь в такую глубину, что даже страшно! Речь о синергии спасения через со-мучения со Христом в те роковые три дня.
Он прищурился, ловя мысль:
– Это своего рода послесвечение. Мы хотим приобщиться к тому же слепящему божественному свету, но растянутому в спектр, разложенный на волны жизни, чтобы человеческая плоть не испарилась при первом же касании к сокровенности.
– Я о боли, а ты о свете.
– Они взаимосвязаны, дорогая. Без боли нет света. Ты права: Господь вместил океан страданий в чашу для Сына, которая нас бы, человеков, убила. Поэтому мы капельницами, через свою треугольную муку, поддерживаем в себе ощущение той Цены. Так?
– Так!
– Просто нам стыдно жить без мучений, когда Он претерпел их. Совесть не даёт. Мы не можем позволить себе быть не как Он. Наша боль – не подражание, а платёж. Единственная доступная валюта, которой мы пытаемся, капля за каплей, расплатиться с неоплатным долгом. Наш треугольник, его разрывы и соединения – это бухгалтерия совести. Мы подсознательно поддерживаем баланс: чтобы сумма наших коллективных страданий всегда была больше нуля. Чтобы ни на миг не забывать о Голгофе.
Как ярмо превратилось в крылья
Марья слушала, закрыв глаза. Потом повернулась к Романову и поцеловала его руку. Молчала несколько минут, счастливая тем, что они по-прежнему на одной волне, что духом – сродники. Мысль влетела, и она низким, грудным своим голосом проговорила:
– Да, мы сами неосознанно вбили в своё счастье эти трещины. Чтобы сквозь них всегда сочилась память – тонкой, едкой струйкой – о той безмерности страданий, которые выпил Он. И это – не мазохизм. А метафизика благодарности, доведённая до абсолюта. Наш вечный пост! Не отказ от скоромной еды, а запрет на блаженство. Мы, лишь пригубив его, тут же отшатываемся, отгоняем его метлой. Мы добровольно несём вечное ярмо памяти. Чтобы даже в объятиях друг друга чувствовать его тяжесть. Так и вырос наш сад новых смыслов – странных, никому не понятных, диковинных. На обычной почве он зачах бы. А на нашей, унавоженной болью, цветёт и пахнет...
Тут Романов всхрапнул.
Марья рассмеялась. Негромко, в ладонь. Закинула на него ногу. Ей было так мило и так чудесно!
Ведь она только что оформила в слова то, что долго копила и чем терзалась. И даже успела выложить это спящему слушателю.
Она тихонько высвободилась, пробралась в гардеробную, отыскала там старенькое зелёное этно-платье с вышивкой, словно созданное для слияния с природой. Выбежала на крыльцо.
Утро уже заступило на свою вахту солнечным вторжением, синью неба до головокружения и птичьими хоралами на все голоса. Марья разбежалась и взлетела.
Всё в ней пело и сияло. Ведь оно, вот это всё, которое тысячу лет её угнетало, наконец-то объяснилось, высказалось, улеглось! И стало так легко, так понятно… Тяжесть ярма превратилась в крылья.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская