В архивах Тульского краеведческого музея, в папке с надписью «Разное. Епифанский уезд», лежит пожелтевшая фотография 1898 года. На ней — пасторальная идиллия: берег реки Упы, склонившиеся ивы, купеческая семья на пикнике. Самовар, баранки, дамы в белых платьях с кружевными зонтиками. А за их спинами, закрывая полнеба, стоит Он.
Местные называли его «Железный Гость». Или просто — Истукан.
Никто не помнил, когда он появился. Старики говорили, что он стоял здесь всегда, еще со времен Ивана Грозного, а может, и раньше. Просто однажды весенний паводок смыл часть глиняного обрыва, и из земли показалось плечо. Потом, год за годом, дожди и ветра обнажили остальное.
Стоит и смотрит куда-то вдаль...
Но никто не сомневался, что это был механизм. Гигантский, ростом с добрую колокольню. Он стоял по пояс в земле, слегка наклонившись вперед, словно усталый путник, решивший передохнуть и уснувший на веки вечные.
— Папенька, а он дышит? — шестилетний Павлуша, сын купца первой гильдии Игната Саввича Воронова, с опаской тронул пальцем холодный, темно-серый металл.
Игнат Саввич, грузный мужчина с окладистой бородой, в добротном сюртуке и начищенных сапогах, усмехнулся в усы. Он любил привозить семью к Истукану по воскресеньям. Здесь, вдали от городской суеты и звона кузниц, думалось легко.
— Железо не дышит, Павел, — басовито ответил купец, доставая карманные часы на золотой цепочке. — Помнишь историю о троянском коне? Вот и этот тоже был принесён в подарок царю батюшке.
— А кто принёс? Монголы? — не унимался мальчик.
— Монголы такой построить не могли, — Игнат Саввич подошел к исполину и положил широкую ладонь на то место, где у человека была бы лодыжка. — Ученые из Петербурга приезжали, в лупы глядели, языками цокали. Говорят — «неизвестная культура».
И правда, колосс был словно отлит целиком. Ни заклепок, ни швов, ни следов ковки. Металл был странный: не ржавел, не тускнел, мох на нем не рос. В дождь он становился матовым, бархатистым на вид, а на солнце сиял так, что больно было смотреть.
Лица у Истукана не было. Вместо него — гладкая овальная пластина, обращенная к востоку. Руки висели вдоль туловища, пальцы — длинные, суставчатые — уходили глубоко в прибрежный ил.
— Игнат, пойдем чай пить, самовар вскипел! — крикнула с расстеленного ковра супруга, Аполлинария Ивановна.
Купец вздохнул, еще раз погладил странный, теплый на ощупь металл (хотя солнце уже село, Истукан хранил тепло) и пошел к семье.
Для туляков конца XIX века этот робот стал чем-то вроде Эйфелевой башни для парижан. Сначала боялись, крестились, обходили за версту. Бабы пугали детей: «Не ходи к Железному, заберет!». А потом привыкли. Смирились. Даже полюбили.
К нему ездили целыми экипажами. Фотографы устанавливали свои громоздкие треноги, накрывались черной тканью и снимали: «Внимание, сейчас вылетит птичка!». И птичка вылетала, и оставались на картоне мгновения: смеющиеся гимназисты, важные чиновники, торговцы скотом… И вечный, молчаливый свидетель за их спинами.
Игнат Саввич часто приезжал сюда один. Он был человеком дела, владел скобяной лавкой и небольшой мастерской по ремонту самоваров, но в душе оставался мечтателем. Он часами сидел у подножия гиганта, курил трубку и слушал. Ему казалось, что внутри Истукана что-то происходит. Очень тихо, на грани слышимости. Будто огромный маховик, смазанный вечностью, продолжает медленно-медленно вращаться.
— О чем ты думаешь, братец? — спрашивал он у безмолвной машины. — Откуда ты пришел? И почему упал именно здесь, в наших болотах?
Машина молчала. Только ветер свистел в камышах, да плескалась рыба в Упе.
Все изменилось в 1904 году. Началась война с японцами. Стране нужен был металл. Много металла. Броненосцы, пушки, снаряды — молох войны требовал жертв.
В Тулу приехал инженер Волков из Министерства путей сообщения. Человек сухой, желчный, в пенсне и с вечной папиросой в зубах. Он не смотрел на красоту. Он смотрел на сметы.
— Игнат Саввич, вы как гласный городской думы должны понимать, — говорил Волков, нервно постукивая карандашом по столу в кабинете Воронова. — Это стратегический ресурс. Вы хоть представляете, сколько там тонн? Высококачественная сталь! Легированная! Мы пробы брали — сверла ломаются, но взяли. Это же клад!
— Это достопримечательность, — мрачно возразил Воронов. — Память.
— Памятью сыт не будешь, и Порт-Артур памятью не защитишь, — отрезал инженер. — Приказ подписан. Работы начинаем в понедельник. Надеюсь на вашу помощь с подводами и рабочими.
Игнат Саввич не спал три ночи. Он пил горькую, ходил по кабинету, смотрел на ту самую фотографию с пикника. Он чувствовал себя предателем. Будто друга продавал на убой. Но пойти против государева указа не мог.
Разборка началась в октябре. Листья уже облетели, и Истукан стоял черный, сиротливый на фоне серого осеннего неба.
Вокруг него возвели леса. Стучали топоры, визжали пилы. Обычным инструментом металл не брался. Привезли газовые горелки — новинку того времени. Игнат Саввич приехал посмотреть. Сердце щемило.
Потихоньку поняли как с ним "управиться" и начали истукана разбирать.
Он увидел, как отрезают левую руку. Синее пламя резака шипело, искры сыпались дождем. Металл не поддавался долго, а потом вдруг с жалобным стоном — именно стоном, протяжным, вибрирующим, от которого у лошадей на берегу подкосились ноги, — кусок отделился и с грохотом рухнул в грязь.
— Вы слышали? — Игнат схватил пробегавшего мимо инженера Волкова за рукав. — Он кричал!
— Полноте, батенька, — отмахнулся тот, вытирая сажу со лба платком. — Натяжение металла. Физика. Сопромат.
Но рабочие были бледны. Они работали молча, не переругиваясь, как обычно, а словно совершали тяжкий грех. Старики шептали молитвы.
Разбирали его всю зиму. Сначала сняли руки. Потом голову-пластину. Когда вскрыли грудную клетку, ожидали увидеть механизмы, шестерни, котлы. Но внутри было пусто. Точнее, почти пусто.
Игнат Саввич, подкупив сторожа, пробрался внутрь «туловища» ночью. Он светил керосиновым фонарем по стенам огромной полости. Стены были испещрены тончайшей гравировкой — линии, круги, точки. Это было похоже на звездную карту, но созвездия были чужие. Не наши. А в центре, там, где должно быть сердце, висел на тонких растяжках кристалл. Мутный, размером с арбуз. Он уже не светился. Умер.
К весне от Истукана осталась только яма, быстро заполнившаяся грунтовыми водами. Металл увезли на подводах на оружейный завод. Говорили, что из него хотели делать броню для крейсеров. Но что-то пошло не так. При переплавке металл терял свои чудесные свойства, становился хрупким, как стекло.
Инженер Волков получил выговор за срыв поставок и уехал. А металл… металл разошелся по рукам. Что-то пустили на переплавку для бытовых нужд, что-то растащили рабочие.
Прошло десять лет. 1914 год. Игнат Саввич постарел, овдовел. Сын Павел ушел добровольцем на фронт. Однажды вечером купец сидел в своей мастерской. На верстаке стоял новый самовар. Не простой — заказной. Мастер, старый тульский умелец Левша (прозвище такое прилипло), принес ему лист металла. — Вот, Игнат Саввич. Откопал в сарае. Помнишь? От Того Самого.
Металл был темный, матовый. Он плохо паялся, но Левша справился. Игнат Саввич раздул самовар сапогом. Угли занялись. Вода зашумела. И вдруг комнату наполнил звук. Не привычное бульканье кипятка, а тихий, мелодичный гул. Тот самый, который Игнат слышал много лет назад, сидя у ног Истукана. Гул далеких звезд. Гул вечности.
Он налил чай в блюдце. Вода была вкусная, сладковатая, с запахом озона после грозы. Купец пил чай и плакал. Он понимал, что древнее чудо, которое могло рассказать людям о вселенной, теперь просто кипятит воду. Мы превратили звездного странника в кухонную утварь.
В этом была вся суть времени. Все величие рано или поздно становится прахом, или, что еще обиднее, — сырьем.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка — лучшая награда для канала!