–Тебе пора, наконец, свою жизнь строить, а не лезть в чужие проблемы. И прекрати ныть!
Лена была человеком с чувством глубокой обделённости. Ей казалось, что жизнь заранее приготовила для неё меньшую порцию счастья, чем для других. Её детские обиды на девочку с более красивой куклой, на учительницу, поставившую «четыре» вместо ожидаемой «пятерки», на родителей, которые «не понимали», с годами не растворились, а затвердели, превратившись в фундамент её личности.
Каждая встреча с родственниками, а их становилось всё меньше, превращалась в монолог о несправедливости судьбы, недальновидности начальства, подлости коллег и скупости жизни.
Единственным человеком, который оказывал ей всяческую поддержку, была её двоюродная сестра, Маша.
Если остальные, выслушав очередную тираду, отворачивались с раздражением или усталой вежливостью, Маша останавливалась и слушала. Слушала искренне, с участием.
В её голубых, немного печальных глазах при этом не было раздражения, а только сочувствие и желание понять.
Маша работала архитектором, жила одна в уютной, заваленной чертежами и книгами квартире, встречалась с симпатичным парнем Кириллом. У неё была своя жизнь, полная стрессов, дедлайнов и сложностей, но она всегда находила время для того, чтобы выслушать Лену.
Жизнь Маши виделась Лене идеальной. Проблемы и заботы Маши казались ей «проблемами успешных» — несерьёзными на фоне её собственных катастроф.
Маша же видела в Лене хрупкую, ранимую "девочку", которую мир постоянно обижает.
Она помнила их детство: Лена, маленькая и нервная, вечно стояла в стороне. Маше было жаль свою двоюродную сестру. Она всегда старалась ей помочь и её помощь была многогранной.
Она не просто слушала Ленины жалобы, а анализировала её проблемы. Она переделывала Ленино кривое резюме в лаконичный документ, звонила знакомым с просьбой помочь, стучалась во все двери.
Когда Лена в очередной раз теряла работу, Маша привозила ей сумки с продуктами и, делая вид, что торопится, оставляла конверт с деньгами «на самое необходимое».
Когда Лена рыдала в трубку о несчастной любви к очередному негодяю, Маша отменяла свой выходной с Кириллом, чтобы сидеть на Ленином потёртом диване, пить дешёвое вино и часами утешать её. Она была её психологом, спонсором и спасательным кругом в одном лице.
— Ты мой единственный родной человек, — сквозь слёзы говорила Лена, сжимая её руку. — Все остальные эгоисты. Ты одна настоящая.
Маша улыбалась, пряча усталость за лёгкими шутками. Она верила в силу родственных связей, и в то, что нельзя бросать своих в беде. Ей и в голову не приходило вести счёт добрым делам или ждать благодарности. Её поддержка была безусловной.
Перелом в жизни Лены произошёл внезапно и, как показалось Маше, это было подобну волшебству. Лена получила место личного помощника владелицы модной сети бутиков через Машиного знакомого. Работа была нервная, но хорошо оплачиваемая и статусная. А через месяц Лена, сияя, объявила, что познакомилась с Сергеем.
Сергей был состоятельным вдовцом. Он дарил цветы без повода, был галантен и водил её в рестораны, о которых Лена раньше только читала в журналах.
Её социальные сети, ещё недавно бывшие архивом грустных цитат и туманных намёков на предательство и расплату, теперь полнились гламурными фотографиями. Лена сменила имидж, одежду и интонацию голоса. Теперь она разговаривала с металлическими, самоуверенными нотками в голосе.
Как раз в это время в жизни Маши рухнули сразу две опоры. На работе грянули сокращения из-за кризиса, и её проект, в который она вложила душу и два года жизни, временно заморозили.
А однажды вечером, зайдя без предупреждения домой к Кириллу, она застала его с другой. Разговор был коротким.
Мир, который она так тщательно выстраивала годами дал трещину и разрушался на глазах.
Ночами она плакала в своей пустой квартире, где каждый предмет напоминал о предательстве и крахе.
Как-то утром, с красными, опухшими глазами и каменной тяжестью в груди, она поняла, что больше не может оставаться один на один со своей болью. Рука сама потянулась к телефону. Она набрала номер той, кто всегда шёл к ней за поддержкой на протяжении многих лет.
— Лен… привет, — голос Маши срывался, ей пришлось сглотнуть комок в горле. — Извини, что беспокою… У меня… тут... неприятности. Можешь приехать? Или я могу к тебе заехать. Мне очень нужно поговорить…
В трубке послышался негромкий смех и фоновый шум, как от включённого телевизора. Потом была пауза, настолько неестественно долгая, что Маша на секунду подумала, что связь прервалась.
— Ой, Маш, — наконец, ответил голос Лены, звонкий и лёгкий, будто она только что получила долгожданный подарок. — Ты знаешь, сейчас никак. У нас с Сергеем билеты в театр, а потом ужин. Он так старался, не могу же я всё отменить.
— Я понимаю… — прошептала Маша, чувствуя, как стыд накатывает поверх боли. — Может, завтра? Пожалуйста. Мне правда очень плохо. Кирилл…и мой последний проект… всё рухнуло.
Последовала ещё одна тягостная пауза.
— Завтра тоже не вариант. У нас важные переговоры с партнёрами, потом, возможно, банкет. Да и вообще, — голос Лены стал назидательным, таким, каким говорят с непонятливым ребёнком, — тебе, Машенька, пора бы уже взять себя в руки. Вечно ты впадаешь в эти свои депрессии. Надо проще ко всему относиться! Жизнь – она дана нам для радости и наслаждения. Вот я раньше тоже всё ныла и жаловалась, а теперь осознала: просто надо уметь вовремя взять себя в руки и тогда получишь то, что тебе причитается. Так что, перестань быть тряпкой и соберись уже!
Маша замерла. Слова долетали до неё, но смысл с трудом проникал в её сознание. Это был какой-то непонятный, абсурдный язык.
— Лена, — с усилием выдавила она, — я всегда… я же всегда была рядом. Когда тебя увольняли, когда тебя бросали, когда ты говорила, что жить не хочешь… Я ночами не спала. Я деньги одалживала. Я…
— Да была, была! — перебила её Лена, и в её тоне прозвучала уже откровенная досада. — Только пользы от этого было — ноль! Одни разговоры. Всё наладилось, только когда я сама за себя взялась. А тебе пора, наконец, свою жизнь строить, а не в чужие проблемы лезть! И, знаешь, жалеть себя — это тупиковый путь. Ладно. Мне пора. Я ещё не сделала укладку. Не хандри!
В трубке зазвучали короткие гудки...
Маша медленно опустила руку с телефоном. Он был тяжелым, как гиря. В ушах стоял звон, а в груди образовалась ледяная пустота. Она смотрела в стену, но перед её взором проносилась череда образов, которые теперь выстраивались в жутковатую, ясную мозаику.
Вот она, студентка, отдаёт Лене последние деньги со стипендии, потому что у той «кризис». А Лена в тот же день покупает новую помаду, потому что «надо же как-то поднимать самооценку».
Вот она отменяет долгожданную поездку с Кириллом, потому что Лена в истерике после расставания с очередным «судьбоносным мужчиной».
Вот она часами уговаривает Лену не увольняться с очередной работы «из-принципа», а та слушает с отсутсвующим видом и в конце концов говорит: «Тебе легко рассуждать, у тебя-то карьера сложилась!».
И в каждом воспоминании, в каждой фразе, которую она раньше принимала за боль, теперь проступал чёткий, неоспоримый контур — зависть. Глубокая, тихая, разъедающая зависть.
Лена страдала не от своей неустроенной жизни. Она страдала от того, что жизнь Маши, даже со всеми её проблемами, казалась ей более правильной, интересной, яркой. Её вечные жалобы были не криком о помощи, а скрытым обвинением:
«Почему у тебя есть, а у меня нет?!»
И теперь, когда фортуна наконец повернулась к Лене лицом, Маша в её новом, «успешном» мироустройстве, оказалась лишней. Более того, она была напоминанием о том унизительном, «жалком» состоянии, из которого Лена только что выбралась. И от этого напоминания нужно было отгородиться. Оттолкнуть его. Растоптать, чтобы возвыситься.
Маша подошла к большому окну, за которым кипел вечерний город. Он сиял, жил своей жизнью, и был абсолютно равнодушен к проблемам Маши, и это равнодушие было сейчас даже каким-то целительным. Она положила ладонь на холодное стекло, уйдя глубоко в себя.
У неё не было жалости к себе. Было только горькое, трезвое сожаление, сожаление не о потраченных годах и силах, не о выброшенных деньгах. Маша жалела о той наивной, слепой вере в родственную душу, которой никогда не было. Она оплакивала не Лену, а тот свой образ доброй, понимающей, сильной девушки, который так умело использовали, как используют удобный инструмент, а потом откладывают в сторону, когда он больше не нужен.
Она открыла телефон. Дрожь в руках прошла. Спокойным, почти механическим движением она зашла в контакты, нашла имя «Лена сестра», нажала «заблокировать». Потом нашла её в мессенджере и соцсетях и тоже удалила, заблокировала. Каждое действие было похоже на срезание ядовитой, вросшей в тело лианы.
Потом Маша выключила телефон. На неё обрушилась тишина квартиры. Сейчас эта тишина показалась ей тишиной освобождения.
Она глубоко вдохнула и впервые за много лет ощутила, что может свободно дышать, дышать не для того, чтобы спасать кого-то другого из жизненных кризисов, не для того, чтобы подпитывать чужую жизнь, а просто, чтобы жить.
Маша чувствовала, что очищает свою жизнь от чего-то, что ей мешало, как очищают землю под фундамент для строительства дома. И теперь, на этом фундаменте, она могла начать строить что-то новое для себя и своей собственной жизни.