Хлопок входной двери был не громким, а каким-то усталым. Виталий вернулся с работы. Я знала этот звук, как знала каждый скрип половиц в этой трёхкомнатной квартире его родителей. Двенадцать лет. Двенадцать лет я слышала, как эта дверь закрывается за моей спиной, когда я выходила выносить мусор, забирала детей из сада, бежала в магазин за недостающей пачкой соли к ужину на пятнадцать человек. Она никогда не хлопала за мной радостно. Она всегда звучала как щелчок замка.
— Дарья, где чай? — голос Нины Андреевны прозвучал из гостиной ровно через три минуты после хлопка. Не «здравствуй», не «как день прошёл». Где чай.
Я уже несла поднос. Две чашки, фарфоровый чайничек, вазочка с абрикосовым вареньем, которое она любила, и две ложки. Ровно двенадцать лет назад, в мой первый приезд «познакомиться с семьёй», именно варенье стало первой мишенью.
— Ты что, девушка, никогда гостям варенье в общую вазочку не подавала? — тогда сказала Нина Андреевна, глядя на мои скромные баночки, расставленные вокруг чайника. — У нас в семье так не принято. Мы не из деревни.
Я была из города, просто думала, что так удобнее. Но с того вечера я выучила все «принято» и «не принято». Их было пятьдесят два. Ровно столько, сколько постоянных гостей, родственников, сватов и кумовьев крутилось вокруг семьи моего мужа. Пятьдесят два человека, которые знали, как правильно варить борщ, воспитывать детей, подбирать шторы и разговаривать со свекровью. И все они знали, что я делаю это неправильно.
Знаете, что хуже открытой ненависти? Снисходительное сожаление. Именно им меня поливали все эти годы.
— Бедная Дашенька, опять одна с детьми, — вздыхала золовка Ирина, разливая коньяк мужчинам. — Виталик, может, ей помочь? Хоть посуду помыть?
— Да она справится, — бросал Виталий, не отрываясь от телефона. — Привыкла.
Я мыла посуду под смех в гостиной. Стекло звенело в моих руках.
Виталий вошёл на кухню, чтобы снять галстук. Он пах чужим офисом, духами секретарши, которыми я не интересовалась уже лет пять, и чем-то далёким. Раньше этот запах был «моим». Теперь он был просто фоном, как запах моющего средства для плиты.
— Мама говорит, в воскресенье приедет троюродный брат из Питера с семьёй, — сказал он, глядя в зеркало над раковиной. — Человек десять будет. Приготовь что-нибудь.
— У Кати в воскресенье утренник в саду, — тихо ответила я. — Я обещала быть.
Он повернулся ко мне. Его лицо было не злым. Оно было пустым. Как экран отключённого телевизора.
— Мама уже всех позвала. Неудобно. Сходи на утренник к трём, к пяти все уже съедут. Успеешь.
Он не спрашивал. Он констатировал. Двенадцать лет таких констатаций: «мама сказала», «так принято», «неудобно перед людьми». Мои «хочу», «мне нужно», «я обещала» растворялись в этом вакууме, как капли дождя в асфальте.
А ведь сначала было иначе. Вернее, мне казалось, что иначе. Виталий тогда защищал меня от нападок матери. Говорил, что я — умница, талантливый дизайнер, что ему повезло. Потом я забеременела. Потом оставила работу, потому что «зачем, я же всё равно зарабатываю, сиди с ребёнком». Потом родилась вторая. Потом я уже не могла найти работу — пятилетний перерыв, двое детей, а тут ещё и свекровь рядом: «Куда ты, Дашенька, детей на кого оставишь? Мы тебе поможем».
Помощь заключалась в том, что я стала бесплатной прислугой, поварихой и аниматором для всей их необъятной родни.
В тот вечер собрались по поводу дня рождения тёти Гали, сестры Нины Андреевны. Человек двадцать. Я провела на кухне шесть часов. Готовила салаты «Оливье» и «Селедку под шубой» точно по рецепту свекрови, жарила котлеты, которые «должны хрустеть, но не быть сухими», пекла торт «Прага», от которого у меня уже сводило скулы от одного запаха.
— Ой, Даша, а почему коржи такие влажные? — спросила тётя Галя, ковыряя вилкой в торте. — Ниночка, ты ей рецепт правильный давала?
— Давала, давала, — Нина Андреевна качала головой с театральным сожалением. — Но что с руки возьмёшь? У неё таланта к кухне нет. Зато старается.
Все заулыбались. Мне улыбались всегда, когда меня унижали. Это была ритуальная улыбка, знак принадлежности к клану. «Мы свои, мы понимаем, какая она неумеха, но мы терпим, потому что так надо».
Моя старшая дочь, Катя, четырнадцати лет, сидела в углу и смотрела в телефон. Но я видела, как она напряглась. Младшая, София, шести лет, прижалась ко мне.
— Мам, я устала, — прошептала она.
— Сейчас, солнышко, скоро гости разойдутся.
Гости не собирались расходиться. Виталий наливал коньяк дяде Коле, мужу тёти Гали. Тот, уже изрядно навеселе, похлопал его по плечу.
— Молодец, Вить, держишь жену в ежовых рукавицах. А то распустятся они, бабы, дай им волю. Твоя-то хоть тихая. Дура, зато спокойная.
Тишина в комнате повисла на долю секунды. Не потому, что он сказал что-то новое. Потому что сказал это вслух, пьяно и громко. Виталий засмеялся — коротким, нервным смешком. Нина Андреевна покраснела, но не от стыда, а от злости, что испортили тонкую игру.
— Коля, что ты! — сказала она, но в её голосе не было настоящего укора.
А я смотрела на Виталия. Ждала. Хоть слова. Хоть намёка на то, что он не согласен. Он отвёл глаза и налил себе коньяку.
Что-то внутри не сломалось. Не щёлкнуло. Оно просто закончилось. Как заканчивается песок в часах. Тихий, необратимый финал.
Я медленно поднялась.
— Извините, — сказала я так тихо, что все перестали жевать. — Мне нужно выйти.
Прошла на кухню, взяла со стола свою старую сумочку, которую Нина Андреевна называла «бабушкиным кошельком». Зашла в комнату к детям.
— Катя, Соня, одевайтесь. Тепло. Мы идём гулять.
— Сейчас, мам? — удивилась Катя.
— Сейчас.
В гостиной снова заговорили, заглушая неловкость. Я вывела девочек в подъезд, надела на Соню шапку.
— Мама, куда мы? — спросила Катя. В её глазах была тревога, но не детская. Взрослая, усталая тревога.
— К тёте Свете. Ненадолго.
Тётя Света — Светлана, моя подруга с института. Та самая, которой я перестала звонить лет пять назад, потому что «Виталий и мама не очень её одобряют». «Она тебя неправильно понимает, настраивает против семьи», — говорили они. Света звонила мне. Писала. Приходила раз, увидела, как со мной разговаривает Нина Андреевна, и ушла, хлопнув дверью. «Очнись, Дарья!» — крикнула она тогда. Я обиделась. Перестала отвечать.
Я набрала её номер, стоя в лифте. Рука не дрожала.
— Алло? — её голос был сонным.
— Свет, это Даша. Можно к тебе с детьми? На час.
Пауза. Короткая.
— Конечно. Езжай.
Мы сели в такси. Дети молчали. Я смотрела в окно на мелькающие фонари. Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Каждый — как копия предыдущего. Унижение, поданное под соусом заботы. Одиночество в толпе людей. И эта цифра — пятьдесят два. Пятьдесят два судьи, выносящих вердикт по каждому моему движению.
У Светы в маленькой, но уютной двушке пахло корицей и кофе. Она обняла меня, не спрашивая ни о чём, уложила Соню на диван, дала Кате планшет. Потом поставила передо мной кружку.
— Говори.
Я говорила. Не рыдая, почти монотонно. Про торт, про коньяк, про слово «дура», про двенадцать лет. Про пятьдесят два человека. Про завещание.
— Какое завещание? — насторожилась Света.
Завещание покойного свёкра, Андрея Петровича. Оно всплыло полгода назад, когда разбирали бумаги после смерти его сестры. Я нашла его случайно, в папке со старыми счетами. Нина Андреевна тут же выхватила его у меня из рук.
— Не твоё дело! — прошипела она.
Но я успела увидеть. Увидела свою фамилию. И крупную, дрожащую от возраста рукой написанную фразу: «…за душевную доброту и уход в последние годы…».
Я тогда не стала копать. Испугалась скандала. Испугалась, что Виталий рассердится. Боялась разрушить и тот жалкий покой, что у нас был.
— У меня есть копия, — вдруг сказала я. Словно не я это сказала. — Я тогда, пока она орала, сфотографировала его на телефон. Просто на всякий случай.
Света смотрела на меня как на человека, очнувшегося после долгой комы.
— И что там?
— Он оставил мне свою долю в этой квартире и дачу. Всё, что было его личным, нажитым до брака. Всё остальное — Нине Андреевне. Но моя доля — треть квартиры. И дача. Полностью.
В комнате повисла тишина. Катя оторвалась от планшета и смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты всё это время… владела третью квартиры? — медленно произнесла Света.
— Да. Но я не знала, что с этим делать. Как это предъявить. Они бы меня съели.
— Их бы это не остановило, — мрачно сказала Света. — Они бы нашли способ тебя выжить или заставить отказаться. Ты же знаешь, какая Нина Андреевна.
Я знала. Она была тем, кто за три года до смерти мужа оформила на себя все его сберегательные счета. Кто убедила его, что так надёжнее. Кто после его смерти плакала навзрыд, но уже через неделю затеяла ремонт «на память о нём».
— Что ты хочешь делать? — спросила Света.
Я не знала. До этого момента я не позволяла себе хотеть. Я существовала. Выполняла. Терпела.
И тут в голове, медленно, как проявляющаяся фотография, возник план. Не план мести. План освобождения. От всех них. От их пятидесяти двух осуждающих взглядов. От их «принято» и «не принято». От этого дома, который никогда не был моим, даже если треть его по закону принадлежала мне.
— Я хочу их проучить, — тихо сказала я. — Но так, чтобы они больше никогда ко мне не прикоснулись. Ни на словах, ни делом.
Света вздохнула.
— Юриста я знаю. Хорошего. Давай звонить.
Было девять вечера. Юрист, пожилая женщина с спокойным голосом, выслушала меня. Спросила, есть ли у меня оригинал завещания. Оригинал, по словам Нины Андреевны, был «утерян». Но была нотариально заверенная копия в делах у нотариуса, который его оформлял. И моя фотография.
— Вы можете вступить в права, — сказала юрист. — Но процесс будет грязным. Они будут давить, шантажировать, использовать детей. Вы готовы?
Я посмотрела на Катю, которая притихла и слушала. На Соню, которая уснула, уткнувшись носом в подушку.
— Нет, — сказала я. — Я не хочу войны. Я хочу… я хочу поставить точку. Такую, чтобы они её запомнили.
Юрист помолчала.
— Есть другой вариант. Вы можете оформить отказ от наследства в их пользу. Но сделать это… эффектно. Создать документ, в котором перечислите всех, кто претендует на вашу доброту, и официально, перед нотариусом, откажетесь в их пользу. А потом, в последний момент, перед подписанием, изменить его. Оставить их ни с чем в юридическом смысле, но дать понять, что это не из страха, а из презрения. Это будет символический акт. Вы ничего не получите материально. Но морально…
— Но морально я получу всё, — закончила я за неё.
Пиррова победа. Победа, в которой ты не получаешь трофеев, но сохраняешь себя. Я поняла, что квартира, дача — это цепи. Красивые, позолоченные, но цепи. Вступая в права, я навсегда остаюсь частью их системы, их тяжб, их мира. Мне нужен был не их кирпич и бетон. Мне нужен был воздух.
В тот же вечер, в одиннадцать, мы с юристом составили проект заявления. В графе «причины отказа» я не стала писать стандартное «по личным мотивам». Я попросила вписать: «В пользу нижеперечисленных лиц, в знак прекращения каких-либо имущественных и моральных обязательств перед ними».
А ниже, отдельным приложением, я составила список. Сначала с большим трудом вспомнила самых главных — Нину Андреевну, Виталия, Ирину. Потом пошли дяди, тёти, кузены, кузины, их жёны и мужья. Я рылась в памяти, выуживая имена из тех самых обидных посиделок. Сергей Петрович, который спрашивал, когда я «наконец поумнею». Марья Ивановна, которая советовала Виталию «присмотреть другую, посолиднее». Все. Каждый, кто за эти двенадцать лет считал меня фоном, неудачницей, дурой.
Их набралось ровно пятьдесят два имени. Пятьдесят два человека, которые думали, что имеют право голоса в моей жизни.
Юрист распечатала документ. Лист с именами получился на три страницы. Я подписала проект. Завтра утром нужно было идти к нотариусу.
Я оставила детей у Светы. Вернулась домой ближе к полуночи. В квартире было тихо, гости разошлись. В гостиной, при свете настольной лампы, сидела Нина Андреевна. Виталий дремал в кресле.
— Где ты шлялась? — её голос был холодным, как лёд. — Детей куда дела?
— Они в безопасности, — ответила я. Мой голос прозвучал непривычно ровно.
— Приводи их немедленно! И снимай пальто, помой посуду. После тебя целая гора.
Я не стала снимать пальто. Подошла к столу, взяла со стопки чистых тарелок одну. Красивый фарфор, «на особый случай». Подняла её и разжала пальцы.
Тарелка упала на паркет и разбилась с оглушительным, хрустальным звоном.
Виталий вздрогнул и проснулся. Нина Андреевна вскочила.
— Ты с ума сошла?!
— Нет, — сказала я. — Я просто проснулась. Завтра утром я иду к нотариусу. Вступаю в права наследства по завещанию Андрея Петровича. А потом сразу же отказываюсь от него. В пользу всех вас. Со списком.
Я положила на стол распечатанный лист с пятьюдесятью двумя именами. Нина Андреевна побледнела. Она схватила лист, пробежала глазами.
— Что это? Какое наследство? Какая чушь!
— Спросите у нотариуса Фоминой, — сказала я. — Оригинал завещания у неё. Вы же думали, что спрятали все копии? Ошиблись.
Виталий смотрел на меня, как на незнакомку. Его рот был приоткрыт.
— Даша… что ты задумала?
— Я задумала уйти, Виталий. Но прежде чем уйти, я хочу, чтобы вы все увидели это. — Я ткнула пальцем в список. — Вот они, ваши пятьдесят два судьи. Завтра они формально получат от меня подарок. Отказ от доли в этой квартире и от дачи. А потом я уйду. И больше никогда не услышу ни одного из этих имён.
Я повернулась и пошла в комнату, которую делила с мужем двенадцать лет. Стала собирать вещи. Не всё. Только самое необходимое. Две сумки.
Нина Андреевна ворвалась в комнату.
— Ты не смеешь! Дети мои! Квартира…
— Квартира на треть моя, — перебила я её, не оборачиваясь. — А завтра будет полностью вашей. Берите. Мне не нужно. Мне не нужно ничего, что связано с вами.
Виталий стоял в дверях. В его глазах был не гнев, а паника. Паника человека, который вдруг увидел, что костыль, на который он опирался годами, убирают.
— Даша, подожди… Мы же можем поговорить. Это всё мама… я…
— Двенадцать лет ты мог поговорить, Виталий, — сказала я, застёгивая сумку. — Двенадцать лет ты выбирал маму и этих пятьдесят два человека. Теперь живи с ними.
На следующее утро мы встретились у нотариуса. Пришла Нина Андреевна, бледная, но собранная. Виталий выглядел так, будто не спал всю ночь. Я пришла со Светой.
Процедура была быстрой. Нотариус зачитала заявление. Подтвердила моё право на треть квартиры и дачу. Нина Андреевна не спорила, её юрист что-то тихо шептал ей на ухо, она кивала, стиснув челюсти.
Потом я подала второе заявление — об отказе от наследства в пользу перечисленных лиц. Нотариус взяла мой список, начала зачитывать имена для протокола. «В пользу Нины Андреевны… в пользу Виталия… в пользу Ирины…» Голос её был монотонным. Список казался бесконечным.
Когда она дошла до сорокового имени, я подняла руку.
— Извините. Я передумала.
В кабинете воцарилась тишина.
— В смысле? — выдавила из себя Нина Андреевна.
— Я отказываюсь от наследства, — сказала я чётко. — Но не в их пользу. В пользу… государства. Пусть эта доля идёт в муниципальный фонд. Или продаётся с торгов, а деньги уходят на что-нибудь полезное. Только не им.
Я вырвала лист с именами из рук нотариуса и медленно, на глазах у Нины Андреевны и Виталия, разорвала его пополам, затем ещё и ещё, пока от него не осталась горстка клочков.
— Вы всё думали, что я дура, — сказала я, глядя прямо на свекровь. — А дура — это тот, кто держится за то, что его отравляет, лишь бы не остаться с пустыми руками. Мои руки теперь свободны.
Я вышла из кабинета, не оглядываясь. Света ждала на улице. Мы сели в машину. Я не плакала. Я смотрела в окно и дышала. Просто дышала полной грудью.
Пиррова победа? Да. Я не получила ни копейки. Я ушла с двумя сумками, двумя детьми и подругой, которая рискнула меня приютить. Через месяц я нашла работу оформителем в маленькой типографии. Зарплата — тридцать пять тысяч. Мы втроём сняли комнату в трёхкомнатной квартире у пожилой женщины. Тесно, шумно, но это было наше пространство. В нём не было ни одного из тех пятидесяти двух имён.
Катя как-то сказала, что папа звонил. Плакал в трубку. Говорил, что ошибался. Просил вернуться. Она спросила, что ему ответить. Я сказала: «Скажи, что мы заняты. Мы строим новую жизнь. И в списке её жителей его нет».
Нина Андреевна написала мне длинное гневное письмо, когда выяснилось, что из-за моей доли, отошедшей городу, начались проблемы с приватизацией оставшейся части квартиры. Я не стала читать до конца. Удалила.
Иногда ночью мне снится тот список. Пятьдесят два имени. И я просыпаюсь не от страха, а от странного облегчения. Они там, запертые в своём мире суждений и «принято». А я здесь. С пустыми руками, зато с лёгким сердцем. С дурацкой комнатой в коммуналке, с работой, которую люблю, с дочерьми, которые перестали вздрагивать от хлопка двери.
Новая семья? Она пока состоит из трёх человек. Но она настоящая. И в ней есть только одно правило — быть счастливыми. А это, как оказалось, самое сложное и самое важное «принято» из всех возможных.
