София Станиславовна остановилась у служебного входа, пытаясь перевести дух после долгой дороги. Колючий морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе, а в ногах стояла тяжёлая усталость. Она всегда выходила заранее, опасаясь опоздать и привлечь к себе лишнее внимание — здесь это ценилось мало.
— Опять наша тихоня явилась ни свет ни заря, — донеслось из-за угла, где располагалась курилка.
Это был голос Насти, санитарки со второго этажа, звонкий и насмешливый. София лишь плотнее сжала губы и прошла мимо, делая вид, что не расслышала колкости. За год работы в больнице ей так и не удалось стать своей в этом коллективе. Люди вокруг были шумные, прямолинейные, вечно сыпавшие вопросами — откуда приехала, где родные, почему одна. Рассказывать было нечего — даже она сама толком не знала ответов.
Гардеробная встретила её полумраком, низким потолком и знакомым запахом сырости, въевшейся в стены. Включив свет, София сняла поношенную куртку, надела выцветший халат и достала из сумки заветный термос с травяным чаем — маленькое ежедневное утешение. Она присела на старый стул у окошка выдачи, прислонилась к прохладной стене и на минуту закрыла глаза. Пятьдесят пять лет, из которых лишь последние пятнадцать казались ясными и настоящими. Всё остальное тонуло в густом тумане, из которого иногда выплывали обрывки снов, неотличимые от воспоминаний. Порой она просыпалась среди ночи с чётким ощущением, что её зовут. Но не Софией. Другим именем, которое никак не могло всплыть из глубин памяти.
Очнулась она когда-то в реанимации. Врачи сухо констатировали: «ДТП, черепно-мозговая травма, амнезия». Ей показали наполовину обгоревший паспорт на имя Софии Станиславовны Беловой. Значит, так её и звали. Родных не нашли. По указанному адресу обнаружился полуразрушенный дом в далёком посёлке, почти пустой, будто в нём никто и не жил. Специалисты разводили руками: память может вернуться через месяц, а может и никогда.
Первые годы она металась, пыталась хоть за что-то зацепиться, но ничего не откликалось. Работала, где придётся, нигде надолго не задерживаясь. А потом появилось странное, почти физическое тяготение к этому маленькому провинциальному городку, где она, казалось бы, никогда не бывала. «Может, здесь что-то было в прошлой жизни?» — подумала она тогда и переехала.
Сняла комнату в общежитии, устроилась сюда, в больничную гардеробную, и день за днём ходила по улицам, вглядываясь в лица и фасады. Город оставался чужим.
Единственной ниточкой, связывавшей её с прошлым, была старая фотография. Она нашла её в кармане пальто при выписке. На снимке — весёлый мальчишка лет десяти с непослушными вихрами, обнимающий молодую женщину и мужчину. Все трое смеются. София подолгу рассматривала этот снимок, чувствуя, что люди на нём должны быть ей родными. Иногда ей снился тот мальчик, уже подросший. «Может, мой сын?» — думала она. Или племянник. Но вспомнить она не могла ничего.
Начался обычный рабочий день. Посетители сменяли друг друга, сдавая верхнюю одежду, получая номерки и спеша по своим делам. «Доброе утро», — тихо повторяла София каждому. Большинство проходило мимо, не замечая её. Она уже привыкла быть невидимкой — так было спокойнее.
К десяти часам поток поредел. София налила чай, достала пару простых печений и снова погрузилась в свои мысли. За окном валил крупный, пушистый снег. Вдруг её накрыло странное, почти осязаемое ощущение: будто она уже видела эту картину — снег за окном, — но не отсюда, не из подвала, а из большого светлого окна в доме, где пахло чем-то домашним, сдобным.
— София Станиславовна, вы как, всё в порядке? — раздался рядом голос.
Она вздрогнула и обернулась. У окошка стоял молодой санитар Игорь, один из немногих, кто всегда здоровался с ней по-человечески.
— Да так, задумалась немного, — попыталась она улыбнуться.
— Да не переживайте вы из-за Настьки, — Игорь протянул ей смятую куртку. — У неё просто характер такой, она ко всем придирается.
— Спасибо, что говоришь так, — София повесила куртку и выдала номерок. — Добрый ты.
— Да что вы, обычный человек, — отмахнулся он и ушёл, насвистывая какую-то бодрую мелодию.
День тянулся медленно. София сидела в своей маленькой каморке, будто в отгороженном от мира коконе. Порой ей даже казалось, что так и лучше — не помнить. А вдруг в прошлом было что-то ужасное? Но тогда зачем эти ночные видения, чужие лица и чувство острой, невыразимой потери, от которой хотелось выть?
Ближе к вечеру в гардеробную зашёл мужчина лет тридцати, в дорогом пальто и мягком кашемировом шарфе.
— Добрый вечер. Можно сдать? — он улыбнулся вежливо, но как-то отстранённо.
— Конечно, — София взяла пальто, аккуратно расправила его на плечиках. — Вот ваш номерок.
— Благодарю, — мужчина кивнул и направился к лестнице.
В груди у Софии что-то дрогнуло — смутное, тёплое чувство, будто она его знает. «Бред, просто устала», — отмахнулась она про себя.
Он вернулся примерно через час, выглядел утомлённым и подавленным. Протянул номерок, София подала пальто. Мужчина полез в карман за телефоном, и из внутреннего кармана пальто выпал и раскрылся кожаный портмоне, рассыпав содержимое по полу.
— Ой, какая неловкость, — с лёгким раздражением к себе мужчина присел, собирая рассыпавшиеся купюры и бумаги.
София тут же наклонилась, чтобы помочь. Поднимая несколько визиток и кредиток, она увидела пожелтевшую фотокарточку. Рука замерла в воздухе. На карточке был тот самый мальчик с вихрами, та же женщина, тот же мужчина. Тот же снимок, что хранился у неё в сумке.
— Что это? — вырвалось у неё шёпотом, а в ушах начался нарастающий шум.
Мужчина поднял голову, его взгляд перебежал с фотографии в её руке на её лицо.
— Это… старая фотография моей семьи. Мне тут лет десять.
— А это… кто? — София дрожащим пальцем ткнула в изображение женщины.
— Моя мама, — в его голосе прозвучала привычная, застарелая боль. — Её нет уже пятнадцать лет.
Шум в ушах стал оглушительным. Не говоря ни слова, София достала из своей сумки заветный снимок и положила его рядом. Две фотографии были абсолютно одинаковыми.
Мужчина посмотрел на них, потом пристально, не отрываясь, вгляделся в её лицо. Из него ушёл весь цвет.
— Откуда у вас это? — его вопрос прозвучал глухо.
— Я не знаю, — её голос едва слышен, она ухватилась за край стола для опоры. — Это всё, что у меня осталось после аварии пятнадцать лет назад. Я ничего не помню.
Они молча смотрели друг на друга, и время в промозглой гардеробной будто остановилось.
— Как вас зовут? — наконец спросил мужчина, и каждый слог давался ему с усилием.
— София. София Станиславовна Белова. По документам.
Он отшатнулся, едва не потеряв равновесие, и опёрся ладонью о стену.
— Нет… Мама? — выдохнул он, и в этом слове смешались надежда и ужас. — Тебя… тебя звали Светлана Михайловна Соколова. Мы… все эти годы мы думали, что ты погибла.
*Светлана. Света.* Имя ударило в самое сердце, и в глубине сознания будто лопнула плотина. Оттуда хлынул свет, ослепительный и пугающий.
— Расскажи мне, — прошептала она, уже не сомневаясь в родной связи. — Пожалуйста, расскажи всё. Кто я? Кто ты?
Они сели на продавленные стулья в тесной гардеробной, и мужчина по имени Кирилл начал говорить. Медленно, с мучительными паузами, потому что голос постоянно предательски срывался.
Пятнадцать лет назад у его отца обнаружили тяжёлую болезнь. Требовалась операция в областном центре. Мать, Светлана, отвезла мужа в больницу, но остаться с ним не могла — дома была его больная престарелая бабушка, за которой нужен был уход. И она стала ездить туда каждые два дня.
— Я умолял её брать меня с собой, но она не соглашалась. Говорила, что я должен оставаться с бабушкой. А сама возвращалась такая серая от усталости, что сердце разрывалось смотреть.
В тот последний ноябрьский день Кирилл особенно тревожился: дороги покрылись ледяной коркой. Но Светлана успокоила его, сказав, что поедет не одна, а с новой знакомой, женщиной, с которой недавно подружилась в больнице. Они были даже чем-то похожи.
— Она сказала: «Вдвоём и дорога короче, и не так страшно». Я поверил.
Уехали они утром, а к вечеру пришёл страшный звонок из милиции: лобовое столкновение с грузовиком на обледеневшей трассе, машина загорелась. Одну женщину, водителя, не успели вытащить. Вторую, пассажирку, в бессознательном состоянии подобрали случайные водители и увезли в ближайшую больницу. Личности на месте установить не смогли — документы сгорели.
— Мы были уверены, что погибла мама, потому что это была её машина, и она обычно была за рулём. А про ту женщину… мы даже не знали, как её искать. Отец не пережил известия. Бабушка протянула ещё три года. Я остался совсем один.
Он замолчал, закрыв лицо ладонями. Плечи его слегка вздрагивали.
— Я пытался жить дальше, — продолжил он уже тише. — Создал семью. Дети родились. Но всё это время… будто часть души отсутствовала.
Светлана слушала, не в силах вымолвить ни слова. В голове вспыхивали отдельные картинки: запах хвои в доме, смех маленького Кирюши, уютная кухня. Обрывки, но уже не пугающие, а родные.
За окном окончательно стемнело. Больница затихала.
— Кирилл, — произнесла она, и имя само сорвалось с языка, легко и естественно.
Он вздрогнул, поднял на неё глаза, полные слёз.
— Сынок, я почти ничего не помню, но я чувствую… я знаю, что ты мой, — она протянула руку и осторожно коснулась его щеки.
Тогда он обнял её — крепко, отчаянно, как когда-то в детстве, — и она наконец разрешила себе заплакать. Заплакать о пятнадцати годах пустоты, одиночества и незнания.
На следующий день Кирилл привёз её к себе домой. Просторная светлая квартира на окраине. На пороге их встретила его жена Лена — осторожная, внимательная — и двое детей: девочка Поля семи лет и трёхлетний карапуз Саша. Поля, серьёзно разглядев незнакомую бабушку, подошла и взяла её за руку.
— У тебя очень добрый взгляд, — заявила она просто.
Светлана, присев на корточки, обняла внучку и снова расплакалась, но теперь от счастья.
Память возвращалась постепенно, кусочками: то вдруг вспоминался рецепт пирога с брусникой, который она пекла по осени, то манера отца Кирилла поправлять очки, то детские страхи сына перед грозой и колыбельная, которую она пела ему, сидя на краю кровати. Каждый такой осколок был бесценным.
Неделю спустя Светлана сидела на кухне с Леной, помогая чистить картошку на ужин. Лена, помешивая что-то в кастрюле, говорила тихо, глядя перед собой.
— Вы знаете, Кирилл все эти годы… он никогда по-настоящему не смирился. Часто ездил на то место, на кладбище, где… где мы вас похоронили. Стоял там подолгу. Иногда мне казалось, что эта боль его навсегда изменила.
— Сколько же я у них всех отняла, — с горечью выдохнула Светлана.
— Но вы вернулись, — Лена повернулась к ней, и в её глазах светилась неподдельная теплота. — Это главное. Теперь у вас есть целая семья. Поля вас обожает, всё спрашивает, когда вы с ней снова в куклы играть будете.
Светлана улыбнулась, глядя на падающий за окном снег — тот самый, крупный и неторопливый.
— А я до сих пор не могу понять, что же меня сюда привело. Словно какая-то невидимая нить тянула именно в этот город, именно в эту больницу.