Я стояла у кухонного острова, опираясь бедром о холодный камень столешницы, и наблюдала за фауной в моей гостиной.
Фауну звали Даня. Ему было двадцать три, у него были амбиции размером с небоскреб и совесть размером с инфузорию-туфельку. Мой племянник. Сын моей старшей сестры, которая всю жизнь «искала себя», а нашла только ипотеку и радикулит.
Даня жил у меня вторую неделю.
– Тетя Лена, ну пусти перекантоваться, пока я квартиру ищу, – ныл он в трубку две недели назад. – У тебя же хоромы, хоть на велосипеде катайся. Я тихо, как мышь.
«Мышь» оказалась прожорливой, наглой и габаритной.
Мой лофт — это не просто квартира. Это двести квадратных метров на последнем этаже новостройки, купленные не за красивые глаза, а за двадцать лет работы в жестком корпоративном консалтинге. Здесь кирпичная кладка девятнадцатого века сочеталась с умным домом, а панорамные окна смотрели на центр города. Я люблю это место. Я здесь отдыхаю.
Точнее, отдыхала.
Даня лежал на моем итальянском диване (обивка из нубука, чистить — целая история) прямо в кроссовках. Ноги он закинул на журнальный столик. В одной руке — банка энергетика, в другой — смартфон последней модели, купленный явно в кредит.
– Короче, слушай сюда, – вещал он кому-то по видеосвязи, не обращая внимания на меня. – Хата – огонь, но ремонт – совок лютый. Бабушкин вариант, прикинь? Кирпичи эти, трубы торчат. Чисто завод заброшенный. Но метраж, братан, метраж! Тут если перегородки снести, можно такой опен-спейс забабахать под стартап.
Я сделала глоток кофе. Он назвал мой дизайнерский лофт, проект которого печатали в интерьерном журнале, «бабушкиным вариантом». Прелестно.
– А тетка? – Даня хмыкнул, ковыряя пальцем этикетку на банке. – Да че тетка. Ей сорок пять, прикинь? Старая уже. Ей этот стадион зачем? Она тут одна ходит, как привидение. Ей бы в тишину, на природу. Грядки, козы, все дела. Я уже маме сказал: надо Лену обрабатывать. Пусть валит в загородный дом, а я тут базу сделаю. Мы с тобой, Витек, тут офис откроем. Крипта, все дела.
Я поставила чашку на блюдце. Тихо.
Значит, «обрабатывать». Значит, «старая».
Мне сорок пять. Я выгляжу так, что ровесницы Дани в спортзале сворачивают шеи, пытаясь понять, что я колю и где подтягиваю. А я просто ем белок, сплю по семь часов и не держу в организме паразитов. До этого момента.
Даня закончил разговор и соизволил заметить меня.
– О, теть Лен, – он зевнул, потягиваясь так, что футболка задралась, открывая бледный рыхлый живот. – Сделай кофейку, а? Только не эту твою горечь, а с молоком и сахаром. И бутербродов нарежь. Я жрать хочу, сил нет, мозг работает, калории горят.
– Руки есть – сделаешь, – спокойно ответила я, глядя на него поверх очков. – И ноги с моего стола убери. Это шпон редкой породы, а не подставка для твоих китайских «лаптей».
Он закатил глаза. Картинно, как подросток в пубертате.
– Ой, началось. «Шпон», «редкая порода». Теть Лен, ты слишком трясешься над вещами. Это вещизм. От него надо избавляться. Надо быть проще. Вот я...
– Вот ты, – перебила я, – живешь здесь бесплатно, ешь мои продукты, жжешь мое электричество и еще имеешь наглость рассуждать о моем вещизме. Не многовато ли философии для безработного?
– Я не безработный, я в поиске ниши! – обиделся он. – И вообще, мы же родственники. Семья должна помогать. Мама говорила, у тебя денег куры не клюют, могла бы и племяннику старт дать. А ты жмешься.
Он снова уткнулся в телефон.
Я могла бы выгнать его прямо сейчас. Но меня остановило любопытство. Мне было интересно, до какой степени может дойти человеческая наглость, если её не ограничивать воспитанием. Это был профессиональный интерес: я наблюдала за ним, как за плесенью в чашке Петри.
Развязка наступила через два часа.
В дверь позвонили.
Я никого не ждала. Курьеры в моем доме дальше консьержа не проходят без звонка.
– Это ко мне! – Даня подорвался с дивана, роняя банку энергетика. Липкая жижа потекла на ковер ручной работы. Он даже не посмотрел вниз.
– К тебе? – я приподняла бровь. – Ты не перепутал адрес, дорогой? Это не общежитие.
Но он уже открывал дверь.
На пороге стоял мужчина. Типичный риелтор средней руки: дешевый костюм, блестящий от утюга, папка под мышкой и бегающие глазки, оценивающие стоимость квадратного метра прямо с порога.
– Добрый день, Даниил? – уточнил гость.
– Да, заходите, – Даня широким жестом пригласил его внутрь. – Вот, собственно, объект.
Я замерла с чашкой в руке. Объект?
Риелтор просочился в прихожую, не разуваясь (видимо, Даня сказал, что можно), и сразу достал лазерную рулетку.
– Потолки высокие, это плюс, – забормотал он. – Свет хороший. Вид, конечно, ликвидный. Но ремонт... специфический. Лофт сейчас не все любят, многим уют подавай. Придется скидывать на переделку.
– Да скинем, не вопрос, – махнул рукой Даня. – Главное — быстро продать. Мне кэш нужен срочно, тема горит.
Я стояла у колонны, как статуя Командора. Они меня реально не видели? Или Даня настолько уверовал в свою безнаказанность?
Риелтор повернулся и наконец заметил меня.
– Ой, а это... – он запнулся.
– А это тетка, – небрежно бросил Даня. – Не обращайте внимания. Она... ну, короче, она тут временно. Мы её в пансионат оформляем. Частный, хороший, там природа, воздух. У неё уже с головой не очень, забывает всё, тихая такая. Ей в городе тяжело. Так что считайте, квартира свободна.
В пансионат. С головой не очень. Тихая.
Риелтор понимающе кивнул и посмотрел на меня с профессиональной жалостью.
– Понимаю. Возраст, экология. Бедная женщина. Ну, если собственник не против...
– Собственник – я, по сути, – перебил Даня. – Мать на меня дарственную готовит, а тетка подпишет, куда она денется. Она же овощ почти, видите, стоит, молчит. Замеряйте кухню, там стояк надо проверить.
Риелтор шагнул ко мне, щелкнув рулеткой. Красный луч пробежал по моему шелковому халату и уперся в стену.
– Простите, женщина, – сказал он громко, как говорят с глухими. – Вы не могли бы отойти? Мне нужно угол прострелить.
Даня стоял за его спиной и ухмылялся. В его глазах читалось торжество: он уже продал мою квартиру, запустил стартап и купил себе остров.
Внутри меня не было гнева. Гнев — это эмоция горячая, она для людей. Во мне включился холодный, расчетливый механизм хищника, который видит, как антилопа сама сломала ногу.
Я аккуратно поставила чашку на стол. Звук удара фарфора о камень прозвучал в тишине, как гонг, объявляющий начало смертельной битвы.
Я выпрямила спину. Поправила воротник халата. И улыбнулась. Широко, ослепительно, так, как улыбается акула перед тем, как сомкнуть челюсти.