«Придёт день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю. Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымянных героев, а были люди, которые имели своё имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чьё имя войдёт в историю. Пусть же эти люди будут всегда близки вам как друзья, как родные, как вы сами!» (Юлиус Фучик).
Если бы мне не пришлось прочесть у писателя Бакланова Григория Яковлевича ни строчки, то я был бы ему безмерно благодарен за один только вышеприведённыйэпиграф к повести «Пядь земли». Автор участвовал в Ясско-Кишинёвской операции, в боях на плацдарме за Днестром, который стал местом действия этой повести. Рассказ ведётся от имени командира артиллерийского взвода, затем батальона, Мотовилова: «Интересно, понимал ли я до войны, какое удовольствие вот так бездумно лежать и смотреть на звёзды»?
Сравнение военной повседневности с мирным временем, краткие зарисовки тех самых «безымянных» людей – наиболее интересные страницы произведения. Обыденность на войне – по сути, героизм. Ошибки и временная слабость в обстоятельствах войны нередко будут сочтены за преступления, но автор милосерден и к Генералову, что в сумятице и панике бросает позицию и погибает от пуль своих: «…у Генералова есть мать и пусть будет ей утешением, что сын, как другие, пал смертью храбрых».
Советская критика обвиняла Бакланова в «окопной правде». Он пишет, например, как пехотинцы весной в окопах находились по колено в талой воде. Ночью вода замерзает, а вылезти нельзя - под постоянным обстрелом, даже оправлялись в окопах. В атаку больше 3-х раз пехотинец не ходит – либо погибает, либо в госпиталь. «Я бы так ордена давал. Пехотинец? На! И больше ничего бы не спрашивал», - устами одного из персонажей говорит писатель.
Читая «Пядь земли», ловишь себя на мысли, что будто смотришь кинофильм, настолько слова преображаются в зрительные образы. Конечно, от многих сценостаётся тяжелое впечатление: из лагеря смерти бегут 700 наших лётчиков, у которых в мороз отобрали тёплую одежду - босиком, по снегу, из глубины Германии - сотни замёрзших мужчин, а кто выжил – пойман, расстрелян; Мотовилов, осознавая необходимость своего участия в страшном бою, покидает умирающего товарища, разорванного снарядом, вся жизнь которого держится на чувстве долга перед тремя детьми, когонельзя оставить сиротами.
Несмотря на трагизм, повесть внушает веру: люди могут продолжать быть людьми и в самых нечеловеческих условиях.
Роман «Июль 41 года», в котором Г. Бакланов одним из первых описал предвоенное уничтожение офицерского корпуса Красной Армии, опубликовали в конце «оттепели», но после он был на десятилетие запрещён. Главное же, что художественная часть романа производит исключительно сильное впечатление. В воспоминаниях командира корпуса Щербатова раскрывается тема сталинских репрессий накануне войны: «Поймут ли когда-нибудь люди, что в иные моменты легче быть героем, чем остаться просто порядочным человеком?». «Всё начинается с одного. Важен этот один. Первый. Стоит людям отвернуться от него, молча подтвердить бесправие, и им всем в дальнейшем будет отказано в правах. Что трудно сделать с первым, то легко в дальнейшем сделать с тысячами», - рассуждает вернувшийся из лагерей брат полкового комиссара Бровальского.
14-летняя девочка Ира принесла передачу отцу, матери и брату. Окошко закрылось раньше, и на стук девочки из створок высунулась рука, толкнула её в лицо. Загудевшая очередь заставила принять посылку: «…всё должно совершаться в тишине и иметь вид закона».
Центральная тема романа – советские люди до разгрома и во время разгрома. Могучемуврагу, сминающему всё на своём пути, наш солдат старается противопоставить смекалку: стреляет по танку из лука бутылкой с горючей смесью, в наступление без поддержки артиллерии и авиации идёт перед закатом… Буквально физически ощущаешь слабость и беспомощность человека, водоворотом событий брошенного в окоп, к пулемёту, к орудию, на которого неисчислимой массой прёт враг, танки, самолёты. И вот уже - колонна грузовых машин, сгоревших, пробитых осколками, в кузовах которых вповалку лежат мёртвые бойцы – рядовая картина первых недель Великой Отечественной.
Потрясают отдельные эпизоды: командир полка бросается на немецкие позиции, ведёт за собой людей, которые с «восторгом верующего» смотрят на него, и,потеряв чувство страха, в азарте боя он подставляет бойцов под пулемётные очереди; лошадь, на морде которой засохли вытекшие глаза, слёзы и кровь; и лошадь отчего-то особенно жалко; толпа, готовая расправиться над учителем, заподозренным в подаче сигналов для немцев; шаг полкового комиссара из общей цепи пленных, чтобы ценой жизни выразить протест против унижения незнакомого человека, которого гоняли мотоциклисты.
Ради чего всё? Крылатой стала фраза комдива Тройникова: «Родина у нас одна. Без нас она обойдётся, но нам без неё не жить».
«Навеки – девятнадцатилетние». Тем, кто не вернулся с войны. О тех, кто не вернулся с войны. Для тех, кто хочет понять, что такое война. Нельзя не полюбить главного героя повести лейтенанта Третьякова. За то, что он – хороший русский парень. Читатель захочет, чтобы Володя Третьяков когда-нибудь встретился с товарищами и друзьями; чтобы вернулся к полюбившейся ему девушке, которой пилил дрова и с которой прощался на перроне; чтобы узнал о судьбе отца, которого решил простить за мать и семью; чтобы узнал о судьбе отчима и пришёл к матери... Автоматная очередь и облако взрыва поставят крест над этим желанием, как стоят тысячи и тысячи крестов над такими же мальчиками той войны.
«Из всех человеческих дел, которые мне известны (ни в концлагерях, ни в гетто мне быть не пришлось), война — самое ужасное и бесчеловечное дело» (Г. Бакланов).
Одним из самых талантливых детских писателей, к кому я отношусь с особым пиететом, является Анатолий Алексин. Его вообще стоит читать в любом возрасте, но школьникам обязательно. У Алексина среди всего творческого великолепия есть повести «Сигнальщики и горнисты» и «В тылу как в тылу». В первой мальчик по прозвищу Горнист решает найти одноклассников погибшей в войну Тани Ткачук, и он восстанавливает память о подвигах сверстников военной поры, которые затем со своими товарищами решает увековечить. «Хорошо бы побольше было на свете Сигнальщиков и Горнистов! - продолжала Екатерина Ильинична. - И поменьше молчунов, которые не сигналят и не горнят ни при каких обстоятельствах. Одним словом, если ты сделаешь то, что задумал, я действительно лягу в больницу со спокойной душой. Буду знать, что имена и подвиги моих мальчиков не канули в вечность. И вообще... Пусть про тех, которые успели в жизни всего лишь одно - спасти нашу землю! - пусть про них будет написано. О каждом! Поименно... И если школ, где учились, уже нет, то в домах, где они жили! А если и домов, где жили, нет, то в домах пионеров, где в кружках занимались, в детских библиотеках, куда за книжками бегали... Но чтобы ни одно имя не кануло в вечность! Мои дорогие мальчишки...». Во второй рассказ ведётся от имени мальчика Димы Тихомирова. Он с матерью ждал от отца письмо с фронта и когда получил известие о том, что отец пропал без вести, то решил скрыть это от матери, чтобы не волновать её. Потом будет ещё одно письмо, о гибели. А потом ещё одно - от отца, бывшего в плену и чудом спасшегося. Но и оно не станет известно матери – уже не успеет. Мама делала всё, чтобы уберечь сына, и ни разу не дала понять, что ей трудно. «Организм истощён. Слабо сопротивляется…». Прости меня, мама».
Ещё один прекрасный детский писатель — Владимир Железников. В повести «Последний парад» генерал Князев совершает необычное и последнее своё путешествие – объезжает места, которые в его воспоминаниях связаны с довоенной жизнью, с сыном. Витька был в его отряде после внезапного нападения немцев, он был направлен отцом в казавшуюся неопасной разведку и погиб от пули немецкого часового. В одном из городов Князев встречает Кольку – мальчишку, удивительно похожего на сына, знакомится с ним, между стариком и подростком завязывается дружба. Коля Костылев с интересом и глубоким чувством слушает воспоминания Сергея Алексеевича, начиная переживать их как собственные. В жизни самого мальчика потрясение: он узнаёт, что его отец – ему неродной. Родители в длительном отъезде на Севере, Коле приходит мысль, что он им не нужен и пытается бежать. В повести «Таня и Юстик» подростки окунаются в историю военной поры, слушая разговоры родителей, и определяют своё отношение к поступкам людей. Поводом стал приезд в гости в дом Миколаса Бачулиса спустя четверть века Телешова, который в войну, будучи 15-летним мальчиком, прятался здесь от фашистов и потерял тут отца, друзей. Его приютили совсем незнакомые люди – священник и его племянник Миколас, назвав Пятрасом, родственником. Новая встреча оказалась холодной. Телешов намерен предаться воспоминаниям, а Бачулис и его супруга не расположены к этому. Их угнетают воспоминания о тех событиях, и они не допускают их в мирную жизнь. Телешова же больше всего беспокоит вопрос о предателе, кто выдал их всех фашистам.
«- Я хочу знать правду, - упрямо повторил Телешов. – Только и всего.
- А если ты её узнаешь, - спросил я и почувствовал, как мною снова овладело то, Эмилькино, состояние, когда, несмотря ни на что, хочется открыться, - тебе станет легче?
- Нет, - ответил Телешов. – Правда не заменяет потерянного».
Обожаемый мною драматург Виктор Розов написал пьесу «Вечно живые», чей сюжет лёг в основу знаменитого фильма «Летят журавли». У одного молодого человека была возможность избежать отправки на фронт, только что пришла любовь, были обязательства на работе, но…он посчитал необходимостью и долгом оставить всё и уйти защищать Родину. И погиб. У другого молодого человека такой железной возможности не было, но он её нашёл, сдружившись в эмиграции со скользким администратором филармонии и правдывая себя службой вечному вневременному искусству.
Исключительно горькая, страшная, но одновременно монументальная, потрясающая книга о подвиге ленинградцев - «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина. Написана самыми простыми словами рядовых жителей города. Первая часть – воспоминания переживших блокаду, записанные в разговорах с авторами. Вторая часть – отрывки дневниковых записей блокадников, прежде всего трех человек: директора Архива Академии наук СССР Георгия Алексеевича Князева; шестнадцатилетнего подростка, школьника Юры Рябинкина и 28-летней женщины, матери Лидии Георгиевны Охапкиной. Авторы очень бережно относятся к читателю, избегают излишнего натурализма, опускают чересчур мерзкие и отвратительные случаи – ужасного и без того с лихвой, но всякий раз акцентируют внимание на человеческом, духовном, призывают понимать, дают надежду, показывая вершины человеческого духа.
В противовес В. Шаламову, раскритиковавшему лагерный хвойный напиток, приводится факт, что руководитель химико-технологического отделения Витаминного института А.Д. Беззубов по поручению горисполкома занимался изготовлением хвойной настойки (решение от 18 ноября 1941г.), чтобы как-то предупредить авитаминоз среди населения. Такая антицинготная настойка была получена, установки работали на 46 фабриках и в 6 научных учреждениях.
Разгромленные, сгоревшие Бадаевские склады стали местом добычи десятков тонн черной сладкой (от хранившегося здесь сахара, растопленного огнем) земли.
Профессор, будущий директор Института международных отношений Францев Юрий Павлович как-то заметил: «Мы же не можем все время только так жить» и предложил собираться в архиве Академии наук на своеобразные семинары. Там голодные люди делали доклады, например, о партизанской тактике Дениса Давыдова, псковском ополчении, устройстве виноградников в Риме.
Меню весной-летом 1942г. (когда с питанием стало уже много лучше) включало в себя: щи из подорожника, пюре из крапивы и щавеля, котлеты из свекольной ботвы, биточки из лебеды, шницель из капустного листа, торт из дуранды, оладьи из казеина, суп из дрожжей.
Ленинградский ученый В.И. Шарков разработал технологию производства белковых дрожжей из древесины (суп из них в блокаду спас многих ленинградцев) и предложил использовать в качестве примеси к муке гидроцеллюлозу, которая увеличивала припек, делала хлеб пористым, съедобным. Было создано 18 дрожжевых заводов.
В северо-восточных районах колхозники помогали решать вопрос с питанием в Ленинграде. Они получали картофель, сушили его. Десять тысяч надомников работали.
Ленсовет принял решение об организации школьных елок с первого по десятое января 1942г. Ленглавресторан организовал обслуживание участников новогодним обедом без вырезки талонов из продовольственных карточек и елочными подарками. Шоферы 390-го автобатальона доставили мандарины из Грузии. «Эти фантастические в тех условиях мандарины помнят сотни людей. Память эта теплой волной связывает тех, кто добывал, доставлял их в Ленинград, кто их получал, брал детской ручкой, прятал, прижимая под одеждой, уносил домой – маме…».
Девушки из МПВО обезвредили на большой территории более 7 миллионов взрывоопасных предметов. Многие подрывались Потери составляли около 18%.
В книге идёт речь об эвакуации многих детей в Кировскую область. Называется цифра около 60 тысяч эвакуированных детей.
«Очень точно выразил этот рассказчик безжалостную силу «блокадной памяти»: «И здесь нужно только отвернуться. Но теперь уже и отвернуться не могу».
«Надо было достать эту воду. До Невы идти далеко. Открыт был люк. Каждый день мы находили новые и новые трупы тех, которые не доходили до воды, потом их заливало водой. Вот такая это горка была: гора и корка льда, а под этой горкой трупы. Это было страшно. Мы по ним ползли, брали воду и носили домой».
«На чем готовили? …Начал с наименее интересных для меня (книг) – журнал «Вестник Европы», что-то ещё было. Потом спалили сначала, по-моему, немецких классиков. Потом уже Шекспира я спалил. Пушкина я спалил. Вот и не помню чье издание. По-моему, марксовское, синее с золотом. Толстого – знаменитый многотомник, серо-зеленая такая обложка, и медальон в уголке вклеен металлический… Жгли мебель. Был такой гардероб старорежимный, знаете, с двумя ящиками внизу. Топили им двадцать дней».
«У блокадного Ленинграда была своя богиня Сострадания и Надежды, и она разговаривала с блокадниками стихами. Стихами Ольги Берггольц».
«Живи и помни» - пронзительная повесть Валентина Распутина. Андрей Гуськов дезертировал в конце 1944, направившись из госпиталя не на фронт, а в сторону родной деревни. Именно в конце войны овладел им страх, завладел нутром до того вполне достойно сражавшегося солдата. Книга тем трагичнее, что нельзя не полюбить Настену, жену Андрея – за женственность, верность, самопожертвование. Через её чувства не возникает полного отвращения к трусу Гуськову. В течение всего повествования задаешься вопросом – каков же выход? Я, например, ждал, что Гуськов выйдет к людям на расправу, либо, как обещал, сгинет, освободив всех от прямого или косвенного участия в его судьбе, но страх переродил его существо: кроме инстинкта самосохранения он не ощущал ничего. Писатель показывает, что выхода не было.
Безусловно, весь Василь Быков. Повесть «Дожить до рассвета» - отсутствие лихо закрученного сюжета, фантастических подвигов, вымышленных и отвратительно натуралистичных кошмарных сцен. Повесть о том, что трагизм солдатской участи - в обыденности смертельной опасности, в рядовых на войне событиях, когда хочется погибнуть красиво, с громким отзывом, величественно, а обстоятельства и смерть подкрадываются исподтишка, ни для кого незаметно. Случай определял муки миллионов на безвестность. Никто не забыт, ничто не забыто?
Любимый с уроков литературы «Обелиск». На невзрачном сельском обелиске над именами погибших пяти школьников рукой выведена фамилия «Мороз». После похорон сельского учителя Миклашевича автор слушает рассказ бывшего заведующего районо и старого партизана Ткачука. О том, каким учителем в Сельце был Мороз, о его учениках, подпиливших мост для полицаев, их аресте. Как вынужден был учитель добровольно уйти к фашистам, обещавшим в этом случае отпустить детей. Об их казни, и как удалось спастись мальчишке Миклашевичу. О том, как 20 лет имя Мороза было овеяно недоброй славой «сдавшегося в плен», и Миклашевич боролся за восстановление справедливости. «Наверное, мы все-таки плохо знаем и мало изучаем, чем было наше учительство для народа на протяжении его истории… Если рос, бывало, смышленый парнишка, хорошо учился, что о нем говорили взрослые? Вырастет – учителем будет. И это было высшей похвалой… Не было ничего более важного и нужного, чем та ежедневная, скромная, неприметная работа тысяч безвестных сеятелей на этой духовной ниве. Я так думаю: в том, что мы сейчас есть как нация и граждане, главная заслуга сельских учителей». Замечательный рассказ о моих коллегах, за что я очень благодарен писателю. Лучшие учителя – что учат примером своим: бескорыстие, стремление к добру, самопожертвование, благодарность, верность идеалам.
«Сотников» - повесть о грани, которую, оказывается, легко и незаметно можно переступить, и вся прожитая жизнь насмарку. Сотников – больной, страдающий, ведомый в паре с Рыбаком. Это из-за него надо задерживаться, его поджидать, его ранили и ему нужна помощь, из-за его кашля их обнаружили. Но мы понимаем – так могло быть с кем угодно, таковы объективные обстоятельства. В смертную же минуту он проявляет себя Человеком и героем. Рыбак – вроде хороший солдат. И товарища он не бросил. И вот, оказавшись в плену, перед ожидавшим его повешением спасает себя, соглашаясь идти в полицаи и участвуя в казни уже на стороне палачей. Оправдывает себя – без него всё то же свершилось бы. Однако, вскоре сознаёт – жизнь его не продолжается, она стала другой – жизнью предателя. Самое страшное – это непоправимо, минуты малодушия уничтожили прошлое.
«В тумане» безысходный трагизм людских судеб в годы войны, характерный для повестей автора, безальтернативен. Партизаны должны застрелить предателя, однако при разговоре с ним, выпущенным немцами в то время, как товарищи его казнены, у исполнителей приговора появляется сомнение в его виновности. Жуткая история. Нет правды о войне. Признанный предателем – не предатель, но таковым останется в памяти людей. Предателем он будет для детей своих, для знавших его людей, для будущих поколений. А мог бы не быть, если бы не коварство врага, если бы не гибель свидетелей и поверившего ему. Другой, возможно, будет героем, во всяком случае, никто не узнает о его предательстве. Третий пропадет без вести – в пределах допустимой погрешности статистики миллионов.
«Знак беды». Главный вопрос – чем заслужили люди такие испытания? Участием (неучастием) в несправедливостях, что творились в 1920-30-е? Автор прослеживает личную историю типов, которые оказались в ряду полицаев, издевающихся над земляками, среди них как кулаки, так и те, кто раскулачивал. Он пытается найти черты в людях мирного времени, которые в экстремальной ситуации превратились в качества нелюдей, но обобщений не получается.
Даже на такой войне – оправданы ли любые средства? В повести «Круглянский мост» Быков проводит мысль, что и здесь человек обязан быть человеком. Он сочувствует тому, кто не смог застрелить полицая, потому что тот кормил двухлетнего сынишку; кто не стал расправляться с фрицами в удобнейшей ситуации, потому что рядом была деревня и в отместку её бы сожгли; кто рисковал собой и погиб, пусть и «зазря».
Эпизод войны в «Атаке с ходу»: ротой обнаружена высота перед ж/д станцией, на которой окапываются немцы. Командир принимает решение внезапно атаковать. Успех, одна ночь, а под утро ответным маневром фашисты выбивают наших. С горстью людей Ананьев бросается в новую, обреченную атаку. Как оставаться человеком в экстремальных условиях – постоянная авторская тема. Думать о других, уметь сочувствовать, иметь независимое мышление… Но обстоятельства порою сильнее.