Жизнь Лены раскололась на «до» и «после» в тот самый вечер, когда она, усталая, вернулась с работы к квартире, которую считала уже почти своей. Дверь не поддавалась. Сначала она подумала, что ключ заел, но, приглядевшись, заметила новый, блестящий замок. Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Нелепая надежда, что Артём просто что-то переделывает, испарилась, когда дверь всё же распахнулась, а её муж грузно перегородил собой проём, не пуская внутрь.
– Забирай своё барахло и чтобы духу твоего здесь не было, – его голос звучал плоско и безразлично, словно он отдавал распоряжение незнакомому курьеру. Ногой он вытолкнул в подъезд две её потрёпанные сумки.
– Артём, подожди, что случилось? Что это значит? – Лена слышала, как её собственный голос дрожит от недоумения и нарастающего страха.
– Сама прекрасно знаешь! – он фыркнул, и в его интонации зазвенела давно копившаяся неприязнь. – Понаехали тут, думали, нахаляву поживиться? Нет уж, не выйдет. Ещё и ребёнка мне подсунуть попытались.
Он многозначительно поднял руку с вытянутым пальцем, будто указывая на невидимую аудиторию. Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она попыталась взять себя в руки, понизив голос.
– Артём, давай не здесь, пожалуйста. Пойдём в квартиру, поговорим спокойно. Соседи же слышат…
Как будто дожидаясь этих слов, дверь соседки напротив приоткрылась, и в щель мелькнул любопытный взгляд Людмилы Петровны.
– А, Людмила Петровна! Соскучились по представлениям? – с напускной клоунадой в голосе крикнул Артём, выгибаясь в дверном проёме. – Как раз начинаем! Неверная супруга покидает честного, обманутого мужа!
– Тёма, что ты несешь? Какой ещё любовник? – Лена ахнула, невольно прикрыв рот ладонью. Её мир рушился со скоростью падающей скалы.
– Что слышу, то и пою! – парировал он. – Постыдилась бы хоть. Всё своё пузо напоказ выставляешь, а кто там папаша – сама, поди, не разберёшь.
– Да ты же отец! Ты мой первый и единственный! – вырвалось у неё, и в этот миг, подняв глаза, она увидела в его взгляде не злость, а что-то худшее – глубокое, почти детское разочарование. Как у ребёнка, которому сунули огромную конфету в ярком фантике, а внутри оказался обычный булыжник.
Его рот скривила брезгливая усмешка, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
– Забирай свои вещи и проваливай. Слава богу, хоть расписываться не успели. Мне всё равно, что ты будешь делать со своим нагулянным грехом. С глаз моих долой!
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнули стены. Лена осталась стоять на холодной площадке, в кромешной тишине, нарушаемой лишь шумом крови в ушах. Рядом лежали её сумки – весь её скарб, вся прежняя жизнь. А за спиной чувствовался неотрывный взгляд соседки.
На улице стояла лютая, небывалая в этом году зима. Идти было некуда. В этот город Артём привёз её полгода назад, когда обрадовался известию о беременности. Знакомых не было, лишь коллеги по новому месту работы. Бабушка в деревне… Автобус туда ходил только утром, да и дом её ждал холодный, нетопленный. Бессилие накатило тяжёлой волной, и Лена, сползши на ступеньку, разрыдалась, как маленькая, беспомощная девочка. Страшнее всего было осознание, что прежней жизни с Артёмом больше не существует. А теперь ей предстояло одной встретить и появление ребёнка.
– Ну что расселась, словно примороженная? – раздался над ней суховатый голос Людмилы Петровны.
– Сейчас… я сейчас уйду, – Лена попыталась стереть слёзы, только размазав тушь. – Просто не знаю, куда.
– А правда, что у тебя… ну, отец-то ребёнка — другой? – соседка смотрела на неё испытующе, без тени жалости.
– Какой другой? – Лена искренне недоумевала. – Да вон же он, за этой дверью, папаша!
Слёзы снова подкатили к горлу, и она закрыла лицо руками. Только этого не хватало – чтобы весь подъезд считал её ветреной обманщицей.
– Цыц, горячку не разводи, – неожиданно смягчившись, буркнула Людмила Петровна. – Иди ко мне. Я не Ирод какой, чтобы беременную в такую стужу на улицу выставлять. Переночуешь, а там видно будет.
Голос её по-прежнему звучал строго, но в интонации появились нотки непривычной, почти материнской заботы. Лена, словно во сне, поднялась и переступила порог чужой, пропахшей травяным чаем, валерьянкой и запекающейся курицей квартиры.
В прихожей лежала тканая дорожка в синюю полоску, до боли напоминавшая бабушкину, только та была больше в серых тонах. Этот простой предмет почему-то окончательно выбил её из колеи.
– Иди руки мой, в автобусах бог знает за что хватаешься, – скомандовала хозяйка.
Лена, всё ещё всхлипывая, послушно поплелась в ванную. Автоматизм действий немного успокоил.
– Потом переоденься во что домашнее и к столу подходи. Чай разолью.
Лена на автомате выполнила указания. За столом, под мерный стук старых часов, она пыталась возразить, что не собиралась никому мешать. Людмила Петровна только махнула рукой.
– Ты-то не собиралась, а жизнь, видно, решила иначе. Ну-ка, рассказывай честно: есть вообще куда податься?
Оказалось, что есть – бабушкин дом в деревне, всего три часа езды. Но утренний автобус она могла пропустить, нужно было ещё на работе отпроситься за больничным. А вечером ехать в ледяную, нежилую избу…
– Ладно, – вздохнула соседка. – Выспись для начала, завтра видно будет. Вещи с собой заберёшь или потом?
– С собой, – тихо сказала Лена. – На вечерний, пожалуй, не успею.
Но уснуть не удалось. Мысли кружились вихрем, возвращаясь к одному: как всё дошло до такого? Как тонкая нить их отношений превратилась в этот грубый узел, который Артём разрубил так беспощадно?
Они познакомились два года назад на свадьбе общих знакомых. Она веселилась в кругу подруг, он – наблюдал со стороны. Артём тогда приехал в её город с рабочим проектом, а она трудилась в том же филиале. Он проявил интерес, даже её личное дело каким-то образом изучил – и интерес только возрос. Особенно его зацепила информация о бабушке Вале, потомственной дворянке. Пусть семья после революции лишилась всего и ютилась в бывшем доме прислуги, но слухи ходили, что прадед-врач успел спрятать кое-что ценное. Для Артёма, человека прагматичного, это стало решающим аргументом.
Лена, выросшая в бедности, знавшая о дворянстве лишь по рассказам да по особой бабушкиной гордой осанке, не подозревала о его расчётах. Ей было двадцать восемь, когда он предложил переехать вместе, а потом – и в его родной город. Она согласилась, веря, что это любовь на всю жизнь.
Первое время всё было похоже на сказку. Он целовал её по утрам, они вместе завтракали. Потом сказка стала медленно, почти незаметно рассыпаться. Ласковые прозвища сменились обидными – «лентяйка», «клуша». Лена, не имевшая до этого серьёзных отношений, списывала всё на свою неопытность, старалась угодить ещё больше. Она спрашивала, что приготовить, а он раздражался: «Скоро от твоей травы мычать начну, а от тостов кукарекать!» Но потом снисходительно соглашался на омлет.
В новом городе она оказалась в полной изоляции. Артём устроил её переводом, но строго-настрого запретил рассказывать коллегам об их отношениях. Мол, завистливые языки начнут болтать, что место она получила через постель. Так Лена из любимой женщины постепенно превратилась в домработницу с отдельным входом. Его зарплата уходила на счёт, жили они на её деньги, причём Артём требовал для себя полноценное мясное меню, а ей предлагал «обойтись салатиком».
Однажды её сапоги окончательно развалились. «Не мои проблемы, – отрезал он. – Хочешь – чини, хочешь – новые покупай». Она ходила в поношенном, и однажды услышала за спиной в офисе: «Смотри, бомжиха наша пришла. Интересно, у такой есть мужик? Наверняка такой же бомжара». Хотелось крикнуть, что её муж – их начальник, что они скоро поженятся… но не получилось. Вместо слов у неё потемнело в глазах. Так она и узнала, что ждёт ребёнка.
Артём на время смягчился. Заказывал обеды, дарил новые сапоги. Лена расцвела, и даже коллеги заметили в её взгляде тот особый, тёплый свет, который бывает только у будущих мам. А потом умерла бабушка Валя.
Артём рванул в деревню сразу после похорон. Он рылся в старом доме, обыскивал каждый угол, но не нашёл ни бриллиантов, ни картин, ни икон. Только старую мебель, книги да выцветшие фотографии. В тот момент он и понял, как просчитался. Дворянка-голодранка без гроша за душой, да ещё с ребёнком на руках, была ему больше не нужен. Уверенность в своём отцовстве ничуть не мешала ему выгнать её прочь.
Утром Лена отвезла вещи в камеру хранения, отсидела полдня на работе, а затем, сославшись на недомогание, пошла к врачу. Тот, взглянув на её бледное, осунувшееся лицо, без лишних слов выписал больничный. Дорога до деревни пролетела в тяжёлых раздумьях. Накоплений не было, декретные – копейки. Как управляться с ребёнком и с полуразрушенным домом одной? Хотя бы обогреватель соседка дала, маленький, но хоть что-то.
От остановки она шла, бережно придерживая живот. Что-то ныло и тянуло с утра, хотя до срока было ещё далеко. Подняв голову, она замерла. В окошке её дома горел свет, а из трубы вилась тонкая струйка дыма. Сердце ёкнуло от абсурдной надежды. Горячий воздух над крышей дрожал в лучах заката, и ей на миг показалось, что она снова та маленькая девочка, которая вот-вот вбежит в тёплые, пахнущие хлебом объятия бабушки.
– Бабуля! – радостно выдохнула она, переступая порог.
– Я не бабушка, – раздался из глубины дома мужской голос, хрипловатый и усталый.
В горле у Лены пересохло. В дверном проёме кухни стоял незнакомец, а в его руках была бабушкина любимая чашка с позолотой.
– Кто вы? Что вы здесь делаете? – её голос прозвучал резко от страха.
– Я, собственно, ваш сосед, Михаил, – мужчина поставил чашку. – Вернее, бывший. Вернулся, а мой дом сгорел. Местные сказали, вы здесь редко бываете… Подумал, переночую. Не под открытым же небом.
История звучала правдоподобно, но страх был сильнее. Чужой человек в бабушкином доме…
– Я вас не знаю, – твёрдо сказала Лена, чувствуя, как дрожат колени. – Вы вдруг окажетесь бандитом или…
– Уголовником? – он горько усмехнулся. – К сожалению, почти угадали. Врач-акушер. Меня подставили, был суд, колония-поселение. Вышел по амнистии. Документы могу показать.
Он был строен, с интеллигентными, усталыми чертами лица, и руки его не были похожи на руки грузчика. Уголовник? Не верилось.
– Вы и правда врач? – недоверчиво переспросила Лена.
– Правда. И, если не ошибаюсь, – он кивнул в сторону её живота, – недели через две вам уже пора. Через пуховик видно.
Его слова, сказанные спокойным профессиональным тоном, обезоружили. Вчера её саму приютили из милости. Кто она такая, чтобы выгонять человека на зимнюю улицу?
– Ладно, – сдалась она. – Только дом-то вы протопили, спасибо. Переночуйте.
– Тогда, может, поужинаем? – предложил он, и в его глазах мелькнула робкая надежда. – Картошку как раз почистил.
Так Михаил остался. Он снимал комнату и помогал по хозяйству. Местный фельдшерский пункт обещал вакансию только к осени, а пока он подрабатывал у местного фермера. По вечерам приносил парное молоко, и Лена, слушая его неторопливые рассказы, постепенно отпускала напряжение. В этой тихой, размеренной жизни, среди бабушкиных вещей, она будто возвращалась в детство, в то ощущение покоя и защищённости, которое дарила ей Валентина Андреевна.
Однажды вечером Михаил, вернувшись, застал её бледной, прислонившейся к косяку.
– Лена? Что такое?
– Кажется, не до месяца… – она попыталась улыбнуться, но лицо перекосила гримаса боли.
– Так, спокойно, дыши, – его тон мгновенно сменился на профессиональный, твёрдый и уверенный. – Я сейчас скорую вызову. Терпи, милая.
Пока «скорая» добиралась по зимней дороге, маленькая Настя решила не ждать. И хорошо, что рядом оказался именно он, Михаил, с его твёрдыми, знающими руками и тихими словами поддержки. Когда приехала фельдшерица, пожилая женщина ахнула, узнав в бывшем заключённом известного в области акушера Михаила Петровича.
– А это ваша дочка? – улыбнулась она, глядя на завёрнутый в одеяло крошечный комочек.
– Если Лена не против, то скоро станет моей, – спокойно ответил Михаил, и Лена, услышав это, почувствовала, как что-то тёплое и прочное встаёт вокруг её трепетного, испуганного счастья.
В больнице он навещал её каждый день. А в один из визитов деловито спросил, глядя прямо в глаза:
– Лена, первым делом: выйдешь за меня?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Счастье было таким огромным, что его боялось спугнуть.
– И дочь моей будет, с моим отчеством. Ясно? В ЗАГСе всё улажу.
А потом он протянул конверт.
– Это, кажется, от твоей бабушки. Нашёл, когда кроватку готовил.
«Леночка, как хорошо, что ты вернулась домой, – писала бабушка Валя. – Ключ от шкатулки с безделушками. Там дно двойное, подними ткань – это для тебя, от прадеда. Мне носить было не к лицу, а тебе – самое оно».
Фамильные драгоценности, скромно лежавшие среди бижутерии, ждали своего часа. Продав часть из них, Лена и Михаил смогли построить рядом со старым новый, тёплый дом. Теперь по его светлому полу бегали детские ножки. Михаил стал уважаемым в округе врачом, к которому ехали со всей области.
Счастлива ли Лена? Да. Всё сложилось именно так, как она в тихие вечера рассказывала бабушке, мечтая о простом семейном тепле. Эту историю – о наследстве, которое нашлось не в бриллиантах, а в человеческой доброте и любви – она потом рассказывала своим детям. Не забыла она и про Людмилу Петровну, которая каждое лето приезжала к ним в гости, надышаться деревенским воздухом и поглядеть на подрастающих малышей.