Истории от Федрыча
Мы с мужем опять в деревне на даче. Николай Федорович тут как тут: Ну что, Училка, слушать будешь?
- Буду, - согласно киваю я.
Федрыч довольно улыбается.
- Слушай, Училка, расскажу тебе историю, что у нас в районном центре приключилась. Мужик то он наш, деревенский. Мы о нем всей деревней переживали. О Семёне Лапочкине. Горькая история, но с хорошим концом, скажу сразу. Только ты не турись никуда — длинная она, как зимняя ночь.
Семён у нас — работяга что надо. Здоровенный мужик, плечи, как у медведя, руки золотые. Сварщик от Бога, образно говоря. На вахте в Сибири пропадал месяцами — там нефтяники трубы тянут, газопроводы строят. Деньги домой возил мешками, дом справный поставил — двухэтажный. Не дом, а дворец. Машину купил — «Тойоту» красную, блестящую, как конфетку.
Жена его, Ксенька Рябова, красавица была —глаза синие-синие, как наше озеро в ясный день. Фигура — песочные часы. Все мужики в деревне головы сворачивали, когда она мимо проходила. А она только Семёна и видела. Любила его, зараза, до самозабвения.
Двое ребятишек у них — Настька девять лет, умница-разумница, и малой Никитка, три годика всего. Кудрявый, как барашек, глазенки карие, смешливый такой. На отца похож — тот же нос картошкой, те же ямочки на щечках.
Сначала жили ладно, как в сказке. Семён уедет на вахту — Ксенька с детишками управляется. Огородик полет, за скотинкой глядит — корова у них «Зорька» была, рыжая, молочная. Настька в школу бегает — отличница, учителя ее хвалят. Никитку за ручку водит, сказки ему рассказывает. Картина маслом, образно говоря.
Деньги у Семёна водились. Ксеньке на шмотки давал, детишкам игрушки покупал. Насте велосипед розовый подарил, Никитке машинки всякие. В доме — чего только нет: телевизор, стиральная машина, даже машина, что посуду моет. Жили, как в городе, только лучше — воздух чистый, природа кругом.
А потом завертелось все черт-те как. Поехал Семён на очередную вахту — контракт на четыре месяца подписал, деньги большие обещали. А Ксенька будто с цепи сорвалась. Одна ведь осталась, тоска заела. Сначала с соседками винцо начала попивать — «для сердца», как она говорила. Тетка Валя, что через дом живет, рассказывала:
— Приходит, говорит, Ксенька ко мне. Глаза красные, руки трясутся. «Валечка, — говорит, — душа болит. Семёна нету, дети капризничают, сил нет никаких». Ну я ей рюмочку наливаю, думаю — человек мается. А она как хлебнет — сразу веселая становится, болтливая. Но это еще цветочки были...
Потом посерьезнее пошло. Вместо винца — водочка. Вместо соседских посиделок — одна дома надирается. Настька, умная девочка, все видела, понимала. Маме завтраки в постель носила, когда та с похмелья мучилась. В девять лет уже борщ варить научилась, белье стирать. За Никиткой глядела, как нянька. Мать Ксенькина – Тамара мальчонку не оставляла. Приходила, пока дочка её незнамо где таскалась. Но на долго не оставалась. Как только Настя из школы приходила, она сразу из дверей. Говорила, что в няньки не нанималась.
А к Ксеньке мужики всякие стали наведываться. Стыд девка совсем потеряла. Сначала на машинах дорогих подъезжали, в рубахах шелковых. Один — Вадик какой-то барыга. Золотые зубы, цепь на шее. Другой — Игорек, из города. Молодой, накачанный, в татуировках весь.
Ксенька с ними смеялась громко, музыку включала на всю катушку. А детишки в комнате сидят, боятся нос высунуть. Настя Никитке уши затыкает, чтоб он матерной ругани не слышал.
Семён звонил каждый день. Ксенька бодрую разыгрывала — мол, все хорошо, дети здоровы, скучаем. А сама все чаще пропадает. То на день, то на два. Детишек на мать оставляет — девятилетнюю Настю и трехлетнего Никитку. А той дел до них мало.
Соседки приглядывали. Тетка Маша супу принесет, тетка Валя хлебца. Но что толку? Дети-то без матки, без отца. Никитка к Насте прилип — боится один оставаться. Девочка совсем замученная ходит, в школе плохо стала учиться. Учительница, Мария Ивановна, даже домой приходила — что случилось с отличницей?
И вот приехал как-то к Ксеньке новый дружок — Серый его звали. Прозвище такое — рожа серая, невзрачная, а характер волчий. На «Мерседесе» черном разъезжал.
Уехал и Ксеньку с собой забрал. Соседка к ним пошла проведать.
— Мама уехала, — говорит ей Настя тихо. — Сказала, что к бабушке поедет. А когда вернется — не знаю.
Врет, конечно, бабушка у Ксеньки в нашей деревне лет пять, как померла. Но что ребенку скажешь?
Дня через четыре Ксенька объявилась — помятая, с синяками под глазами, с перегаром. Мол, у подружки гостила, заболталась, время потеряла. Настька молчит, только губки поджала, а в глазах — обида взрослая такая.
— Мамочка, — говорит ей Никитка, — я тебя ждал. Плакал. Где ты была?
А она только рукой махнула:
— Отстань, голова болит. Иди, поиграй с сестричкой.
И опять началось. Семён звонит — жена голос веселый напускает. А сама каждую ночь пропадает.
Настя стала взрослой не по годам. В магазин за продуктами бегает, Никитку кормит, спать укладывает. Девять лет, а уже как маленькая мамочка. А Никитка без нее ни на шаг — боится темноты, чужих голосов, боится, что сестричка тоже уйдет.
— Настенька, — шепчет он ей на ухо, когда в доме гости шумят, — а ты меня не бросишь?
— Никогда, братик, — отвечает она. — Мы с тобой вместе всегда будем.
Учительница, Мария Ивановна, стала домой заходить. Женщина хорошая, вдова. Муж у нее три года назад умер — сердце не выдержало. Сама детей не имела, а к чужим душой тянется. Увидела, что с Настькой творится, встревожилась.
— Настя, — говорит ей, — что дома у вас делается? Ты исхудала вся, под глазами круги. На уроках засыпаешь.
А Настька упрямо молчит. Маму не хочет подставлять, хоть та и ведет себя, как последняя...
Тут зима подступила ранняя, злющая.
Никитка разболелся серьезно — температура под сорок. Настька мечется, не знает что делать. На коленях ползает, братика качает:
— Никитушка, милый, потерпи. Мамочка приедет, к доктору отвезет. Не плачь, не плачь...
А сама рыдает навзрыд. Девять лет, а на плечах — ответственность за жизнь человечка.
Тетка Маша зашла, увидела эту картину, уже не выдержала — в полицию позвонила. Мол, дети брошенные, больной малыш, помощь нужна срочная. Приехали быстро — участковый Петрович и тетка из опеки. Оформили все, как положено, в больницу Никитку отвезли, а потом обоих — в реабилитационный центр.
Настя, бабы сказывали, в машину садилась — прямая, как свечка, слезинки вытерла. Никитку на руки взяла, говорит ему тихо:
— Не бойся, братик. Это ненадолго. Папочка приедет, заберет нас домой. Мы снова вместе будем.
А Никитка только носом шмыгает и «Настя» шепчет. Прилип к ней, как репей.
Семёну через полицию сообщили. Он через день примчался — самолетом летел, с вахты сорвался. Увидел пустой дом, узнал правду — поседел за одну ночь. Здоровенный мужик, а плачет, как дитё.
Ксенька через неделю объявилась. Пьяная, растрепанная, в чужой куртке. Узнала про детей — только плечами пожала.
— Чего орешь? — говорит Семёну. — В центре им лучше будет. Накормят, оденут, за здоровьем присмотрят. А я устала, имею право отдохнуть.
— Право? — орет Семён. — А у детей какое право? Голодными сидеть? Больными лежать? Мать-кукушка!
— Сам виноват, — огрызается Ксенька. — Месяцами не появляешься. Деньги кинул и думаешь — все, долг отдал. А я что, не женщина? Мне тоже внимание нужно, ласка...
Тут и понял Семён — жена пропала безвозвратно. Не жена уже, а чужая тетка бесстыжая. Которой дети — обуза, помеха для гуляний.
Подал на развод немедленно. С вахты уволился, хоть деньги там платили большие. Нашел работу в райцентре — слесарем на заводе автозапчастей. Зарплата меньше раза в три, зато дома каждый вечер.
За детишек бился, как лев. В опеку бегал, справки собирал, комиссии проходил. Психологи его проверяли — сможет ли один воспитывать? Дом обследовали — подходящие ли условия? Но добился — отдали ему детей.
Привез домой — они к нему липнут, как репьи. Никитка «папа-папа» только и говорит, на шею вешается. А
Настя серьезная стала, молчаливая. Помогать папке во всем старается — посуду моет, пыль вытирает, братика развлекает.
— Папочка, — говорит она ему в первый же вечер, — я умею борщ варить и картошку жарить. И постирать могу в машинке. Только режим не знаю какой включать.
А Семён на нее смотрит и сердце сжимается. Девять лет, а хозяйкой стала поневоле.
Поначалу Семён был, как медведь в посудной лавке. Мужик ведь — что он в девчоночьих делах понимает? Косички Насте плетет — кривые получаются. Кашу варит — то пригорит, то сырая останется. Никитку купать — половину ванной затопит, сам весь в мыльной пене.
Но старается, зараза. В интернете смотрит — как косы плести, как детское белье стирать, как домашние задания делать. У тетки Маши совета спрашивает. Смешной стал — здоровенный мужик, руки лопатами, а про косички спрашивает.
Учится мужик материнскому делу. Тяжело ему, конечно. Работа, дом, дети — все на одних плечах. А детишки после пережитого нервные стали. А детишки после пережитого нервные стали, покалеченные душевно.
Настенька вроде спокойная с виду, а по ночам плачет в подушку. И кошмары ей снятся — просыпается, кричит: «Мама, не уходи!» А потом вспомнит, что мамы той уже нет, и еще пуще рыдает.
Никитка вообще от Насти ни на шаг не отходит. В садик его водить пробовали — визжит, как резаный, цепляется за сестру. «Настя! Настя!» — только и кричит.
— Папочка, — говорит Настенька Семёну, — может, я в школу не пойду? Никитку одного оставлять страшно. Вдруг он думает, что я тоже уйду?
И правда — стоит Насте в магазин уйти, Никитка у окошка стоит, глазенки красные. Ждет, когда сестричка вернется. А увидит ее — сразу улыбается, как солнышко.
Семён мается с ними. Понимает — детей лечить надо, к психологу водить. Но где в нашем медвежьем углу психологов найдешь?
А тут в школе родительской собрание. Семёна идет в школу, на пороге мнется. Неловко ему — один между бабами стоит, руки не знает куда деть. Все женщины нарядные, причесанные, а он в рабочей куртке, руки в мазуте.
Мария Ивановна, учительница Настина, доклад читает про успеваемость. А потом подходит к Семёну:
— Семён Петрович, можно с вами поговорить? После собрания останьтесь.
Думает он — все, Настя что-то натворила или двойку схватила. А Мария Ивановна женщина мягкая, добрая. Сорок лет ей, не старая еще, но замотанная. Муж у нее, Иван Сергеич, три года, как помер — инфаркт схватил на работе. Детей у них не было, все силы в школу вкладывала.
Остались они одни в классе. Семён сидит, как школьник провинившийся.
— Семён Петрович, — говорит Мария Ивановна тихо, — я переживаю за Настю. Девочка сильно изменилась. Была веселая, общительная, а теперь замкнутая. На переменах не играет, сидит одна. И учеба хромает — рассеянная стала.
— Знаю, — вздыхает Семён. — Не знаю только, как помочь. Мужик я, что в девчачьих делах понимаю?
— Тогда я буду Насте помогать, — предлагает Мария Ивановна. — Дополнительные занятия проводить. И просто поговорить с ней — девочке женское общение нужно.
Семён аж просветлел:
— Мария Ивановна! Я буду только рад! Денег заплачу, сколько скажете!
— Какие деньги! — замахала руками учительница.
И началось. Мария Ивановна с Настей занимается — математику подтягивают, сочинения пишут. А главное — разговаривают по душам. Настя потихоньку оттаивает, улыбаться начала.
А тут Никита заболел — простудился, кашляет. Настя Марии Ивановне об этом сказала.
Мария Ивановна — домой пришла. Принесла лекарства, малиновое варенье.
Сказки Никите читает, чаем с медком поит. Мальчишка к ней сразу привязался — тетя добрая, ласковая.
Семён на нее смотрит и думает — какая же хорошая женщина. Спокойная, умная, детей любит.
И дети к ней тянутся. Настенька секретами делится, про школьные дела рассказывает.
— Тетя Маша, — спрашивает Никита, — а вы у нас жить будете?
Мария Ивановна покраснела:
— Никитушка, у меня дом свой есть. Но в гости буду приходить, если можно.
- Можно, - закричали дети.
Семен пошел Машу провожать. В школу чаще заходить. В гости приглашать. Дети стали по ней скучать.
Семён чувствует — что-то между ними происходит. Не только из-за детей Мария Ивановна приходит. И глядит на него не как на родителя ученицы, а как женщина на мужчину. А он сам к ней тянется — умная, красивая, хозяйственная.
Как-то вечером сидят они на кухне, чай пьют. Дети спать легли. За окном дождик капает, в доме тепло и уютно. Мария Ивановна пироги напекла — дух что надо.
— Семён Петрович, — говорит она тихо, — а вы не думали еще раз жениться?
— Думал, — отвечает честно. — Только кто за меня пойдет? С двумя детьми, без денег особых. Да и боюсь уже — вдруг опять ошибусь?
— А если женщина вас полюбит? И детей ваших полюбит?
— Тогда счастливый буду, — улыбается Семён.
Помолчали. А потом Мария Ивановна руку на стол положила — рядом с его рукой. Семён накрыл ее ладонью — мягкая, теплая.
— Маша, — говорит он впервые по имени, — а вы не боитесь? Чужих детей воспитывать тяжело.
— Какие они чужие? — удивляется. — Для меня они уже родные. Настенька умница, Никитушка золотой. А вы... Вы
хороший человек, Семён Петрович. Честный, работящий. Детей любите. Таких мужчин мало.
И поцеловались они тогда. Первый раз после развода Семён женское тепло почувствовал. А Мария Ивановна после смерти мужа жила как монахиня — работа да дом пустой.
Детишки, конечно, все поняли. Настенька прямо сказала:
— Папочка, женись на тете Маше! Мы же семья уже!
А Никитка руками хлопает:
— Да-да! Тетя Маша мамой будет!
Настенька совсем расцвела при новой маме. Снова отличницей стала, подружки появились. А главное — засмеялась опять звонко, как колокольчик.
Никитка к Марии Ивановне прилип намертво. «Мама Маша» зовет, на ручки просится. Спать без нее не ложится — сказку требует на ночь.
— Мама Маша, — говорит он, — а вы нас не оставите? А то мама Ксения оставила.
— Никогда не оставлю, солнышко, — целует его Мария Ивановна. — Буду с вами всегда.
А Ксенька тем временем совсем на дно опустилась. В райцентре болтается, с алкашами водится. Приехала как-то к дому — посмотреть на детей. Пьяная, грязная, в рваной куртке. Никитка ее не узнал даже — испугался, к Марии Ивановне прижался.
— Мама, — говорит ей Настенька холодно, — зачем пришла? Нам хорошо и без тебя.
— Дочка моя, — заплакала Ксенька, — прости меня. Я исправлюсь, лечиться буду. Давайте жить как раньше?
— Поздно, — отвечает Настенька. — У нас есть вторая мама — тетя Маша. А ты... Ты для нас чужая.
Ушла Ксенька ни с чем. Больше не появлялась.
Семён с Марией Ивановной расписались. Свадьбу сыграли скромную — в кафе районном, гостей немного.
Теперь живут, как настоящая семья. Мария Ивановна в декрет ушла — младенца ждут. Настенька круглая отличница. Никитка в садик ходит, не плачет уже. Друзей завел, смеется часто.
— Дяденька Коля, — говорит мне Никитка, когда встречаемся, — а у нас скоро братик родится! Или сестричка! Папа сказал!
— И хорошо, — отвечаю. — Большая семья — большое счастье.
А Семён теперь другой стал — спокойный, довольный. На заводе мастером назначили, зарплата выросла. Живут, не тужат.
Вот такая история, Училка. Из горя счастье выросло. Дети добрую мать обрели, Семён жену верную, Мария Ивановна семью полную. А Ксенька... Что Ксенька? Сама выбрала дорожку кривую, сама по ней и идет.
Конец