— Я тебе не домработница, Никита.
Надя сказала это так, будто хлопнула дверцей шкафа — резко и без шанса на «потом поговорим».
Никита замер в коридоре с ноутбуком под мышкой и наушниками на шее. На лице было то выражение, которое бывает у взрослых мужчин, когда им неожиданно напоминают, что они вообще-то взрослые мужчины.
— В смысле? — он моргнул. — Мам, ты чего с утра? Я же… я просто спросил, что у нас на завтрак.
— Ты не спросил. Ты сообщил. Как начальник смены: «Где у нас тут еда?» — Надя подняла чашку с кофе, как микрофон. — А у меня сегодня выходной. От тебя.
— У меня, между прочим, созвон через двадцать минут. — Никита говорил уже тоном человека, которому мешают работать и спасать мир одновременно. — Мне надо нормально поесть, чтобы голова соображала.
— Тебе тридцать пять, Никита. — Надя произнесла «тридцать пять» с таким спокойствием, будто это не цифра, а диагноз характера. — У тебя голова должна соображать и без того, чтобы я стояла у плиты.
— Ну начинается… — он закатил глаза, привычно, по-подростковому. — Я работаю, я деньги приношу.
— В общий котёл ты приносишь ровно одну сумму: квартплату. И то — когда я напомню. — Надя кивнула на кухню. — Дальше сам.
Он прошёл на кухню и распахнул холодильник, как шкаф в гостинице. Там лежали контейнеры, баночки, пакет с зеленью, яйца, молоко. Всё знакомое, всё «само» появляющееся.
— То есть… ты сегодня не готовила? — Никита оглянулся, будто искал камеру скрытого наблюдения.
— Не готовила. И посуду вчера не мыла. И полотенца не меняла. И пыль не вытирала. — Надя перечисляла спокойно, но с таким удовольствием, словно читала список освобождённых территорий. — Сюрприз.
— Мам, ну это… несерьёзно. Ты что, обиделась? Я же не…
— Я не обиделась. Я устала. — Надя поставила чашку на стол. — И я больше не хочу жить как будто у меня дома взрослый ребёнок с правами хозяина и без обязанностей.
— У меня есть обязанности! — Никита вспыхнул. — Я работаю! Я устаю! Я, между прочим, могу съехать, если ты хочешь.
— Съезжай. — Надя сказала это без пафоса. Просто как «вынеси мусор». — Но пока ты живёшь здесь — ты живёшь как человек, а не как клиент сервиса «мама-24».
Он на секунду растерялся от того, что угрозу «съехать» не встретили стенаниями и просьбами «только не бросай меня одного». Потом поднял подбородок.
— Ладно. Скажи, что делать.
Надя улыбнулась — не победно, а устало. Радости не было, было чувство, что она наконец-то развернула тяжёлый руль на льду.
— Для начала: чайник. Потом — каша. Я покажу. Но делать будешь ты.
— Я не умею.
— Зато умеешь запускать проекты и писать код. — Надя села на стул и посмотрела на него внимательно. — Не притворяйся беспомощным. Это не мило. Это нагло.
Никита шумно выдохнул, открыл шкафчик, достал крупу, как будто это была взрывчатка.
— Сколько сыпать?
— Две мерки. Вода — четыре. Соль — щепотка. И мешай. Не стой столбом.
Он насыпал половину мимо, крупинки рассыпались по столешнице. Никита машинально смахнул их ладонью и тут же застыл: кажется, впервые в жизни он заметил, что столешница у них вообще существует, и на ней бывает мусор.
— Офигеть… — пробормотал он. — Оно реально всё сыпется.
— Да. А потом оно чудесным образом оказывается в тряпке у твоей матери. — Надя не удержалась от иронии. — Добро пожаловать в реальность.
Он варил неловко, крышка гремела, ложка стучала о кастрюлю. Каша получилась густая и комковатая, но съедобная.
— Нормально? — спросил он, попробовав.
— Нормально — это когда ты не спрашиваешь, нормально ли. — Надя подняла брови. — Это ты сделал. Ты и решай.
Никита сел, ел молча, сердито. Надя пила кофе и чувствовала, как в груди зудит тревога: а вдруг она перегнула, а вдруг он действительно съедет, а вдруг останется и начнёт мстить мелким бытовым саботажем — как умеют взрослые мальчики, когда у них отнимают игрушку.
Но отступать было поздно и, честно говоря, уже противно.
К вечеру Никита был ещё злее. Он сходил в пункт выдачи, ругался с курьером по телефону, потом сел за компьютер и «погрузился в работу». Так он называл состояние, когда глаза стекленеют, а все разговоры воспринимаются как посягательство на святое.
Надя нарочно не подходила. Даже когда услышала, как он громко открыл холодильник.
— Мам! — крикнул он из кухни. — А где нормальная еда?
— В магазине. — ответила она из комнаты.
— Я не могу сейчас в магазин. У меня… да господи, ну ты же дома!
— Я дома. Но я не на смене. — Надя вышла, оперлась на дверной косяк. — Хочешь — закажи доставку. Хочешь — приготовь. Хочешь — голодай из принципа. Твой выбор.
Он стоял с телефоном в руке и явно прикидывал, что дешевле: уступить или устроить скандал.
— Ты понимаешь, что это… странно? — наконец сказал он. — Все нормальные мамы…
— Не продолжай. — Надя подняла ладонь. — Я не буду участвовать в конкурсе «кто больше пострадал ради сына». Я хочу жить. Понятно?
— Ты же живёшь! — Никита фыркнул. — У тебя всё есть.
— У меня есть уборка, готовка, стирка, списки, счета, твои просьбы «принеси», «подай», «помоги», «проверь», «найди». У меня есть жизнь, состоящая из обслуживания взрослого мужчины. Это не жизнь. Это сервис.
Он открыл рот — и закрыл. В его лице мелькнуло что-то похожее на стыд, но быстро сменилось привычной защитой.
— Ладно. Скажи, что делать. Только быстро.
Надя показала, как жарить яйца и делать нормальные бутерброды. Никита слушал, как студент на пересдаче: вроде всё понятно, но хочется, чтобы преподаватель поставил зачёт просто за присутствие.
Через неделю он научился стирать. В первый раз перепутал режим, и его любимая футболка села так, что стала похожа на одежду для домашнего кота. Никита ходил с этой футболкой по квартире и бурчал:
— Вот, пожалуйста. Я же говорил, что у меня руки не для этого.
— У тебя руки для всего, если голова включена. — Надя не выдержала и засмеялась. — Купишь новую. И больше не будешь думать, что вещи растут в шкафу сами.
Он буркнул что-то нецензурное, но без злобы. Потом, через два дня, сам принёс из магазина порошок и даже спросил:
— А этот нормальный? Там скидка была.
Надя поймала себя на странном ощущении: ей одновременно хотелось похвалить его и укусить — за то, что похвала вообще стала событием.
А ещё пришла пустота. Не сразу. Сначала было облегчение: никто не дергает, никто не требует, можно спокойно выпить кофе и не вскакивать на кухню, когда ключ поворачивается в замке. Потом стало тихо. Слишком тихо.
Однажды вечером Надя сидела на диване и смотрела на выключенный телевизор, как на аквариум без рыб. В дверь позвонили. На пороге стояла Люда — подруга, соседка по подъезду, человек с вечным «ну я тебе сейчас скажу правду».
— Ты чего такая? — Люда вошла без церемоний, повесила куртку. — Как будто тебя из администрации выгнали.
— Я, кажется, сама себя выгнала. — Надя усмехнулась. — Из роли.
— Из роли кого?
— Из роли круглосуточной службы поддержки. — Надя махнула рукой. — Сказала Никите, что я больше не… ну ты поняла.
Люда присела на кухне, оглядела столешницу, на которой лежала пачка крупы и криво вытертая лужица.
— Я вижу. — сказала она. — Следы борьбы. И кто победил?
— Пока не знаю. — Надя вздохнула. — Он делает. Но злится. И я… тоже. И ещё мне как-то пусто. Понимаешь?
Люда посмотрела на Надю внимательно, без насмешки.
— Понимаю. Ты всю жизнь была нужной — потому что он был удобным ребёнком. Большим, тёплым, привычным. Только он давно уже не ребёнок, а ты всё ещё строишь вокруг него график.
— А если он уйдёт? — вдруг спросила Надя и сама удивилась, как по-детски это прозвучало. — Вдруг реально уйдёт?
— Так уйдёт же когда-нибудь. — Люда пожала плечами. — Лучше пусть уйдёт не из-за скандала, а потому что жизнь. А ты останешься не с пустыми руками, а с собой.
Надя молчала. «С собой» звучало как задача без инструкции.
Прошёл месяц. Никита действительно начал готовить три раза в неделю. Иногда выходило вкусно, иногда — так, что Надя молча доставала из шкафа хлеб и делала вид, что это так и задумано: «сухое питание».
Однажды он торжественно поставил на стол тарелки и сказал:
— Всё. Ужин готов. И не смотри так. Я старался.
На столе стояла кастрюля с супом «со свеклой и капустой» — Никита называл его так, избегая названий, которые он сам же и путал. Рядом — салат, явно нарезанный в спешке. Надя попробовала: ничего, вполне съедобно.
— Нормально. — сказала она. — Даже хорошо.
Никита расправил плечи.
— Вот видишь. Я могу.
— Можешь. — подтвердила Надя. И на секунду ей стало тепло.
Тепло продержалось до утра.
Утром Надя открыла приложение банка, чтобы оплатить коммуналку. И увидела списание: «Доставка еды». Сумма была такая, что на эти деньги можно было неделю готовить дома и ещё купить крем для рук, который она всё время жалела.
Надя сначала подумала, что это ошибка. Потом вспомнила вчерашний «торжественный ужин». Потом вспомнила, что кастрюля была новая — она не видела её раньше. И тарелки стояли как в кафе.
Она не закатила скандал сразу. Она дождалась вечера. В этом была её взрослая злость: холодная, точная.
Никита пришёл, снял куртку, привычно крикнул:
— Мам, я дома!
— Я вижу. — ответила Надя из кухни. — Иди сюда.
Он вошёл, улыбался ещё по инерции.
— Что такое?
Надя повернула к нему телефон экраном.
— Это что?
Никита посмотрел, и улыбка с лица сползла, как наклейка с дешёвого пластика.
— А… это…
— Это доставка. На мою карту. Вчера. — Надя говорила тихо, и от этого было страшнее. — Ты мне устроил спектакль?
— Мам, ну не начинай. — Никита сразу перешёл на оборону. — Я просто… ну я хотел, чтобы было вкусно. Чтобы ты…
— Чтобы я что? — Надя наклонилась к нему. — Чтобы я похвалила? Чтобы я поверила, что ты «можешь», хотя ты решил срезать угол?
— Я не срезал! Я… я готовил тоже! Там салат мой был!
— Салат. — Надя усмехнулась. — То есть ты нашёл способ оставить меня в роли обслуживающего персонала, только теперь я ещё и спонсор.
Никита вспыхнул.
— Да что ты драматизируешь! Это один раз!
— Один раз — это когда человек ошибся и признал. — Надя постучала пальцем по столу. — А ты молчал. Ты смотрел мне в глаза и говорил: «Я старался». Ты врал. И ты потратил мои деньги, не спросив. Это как называется?
Никита открыл рот. Закрыл. Потом выдавил:
— Я хотел избежать конфликта.
— Ты хотел избежать ответственности. — Надя резко поднялась. — Слушай внимательно. Я не буду тебя контролировать, как подростка. Я не буду прятать карты и ставить пароли. Я сделаю проще: завтра ты идёшь в банк и возвращаешь мне эту сумму. Любым способом. И мы обсуждаем, как ты дальше живёшь здесь. С правилами. Чёткими. Не моими капризами, а правилами взрослого дома.
— Ты меня выгоняешь? — в голосе Никиты прозвучало что-то детское, обиженное.
— Я тебя не выгоняю. — Надя посмотрела прямо. — Я перестаю тебя спасать. Разница есть.
Он сел на табурет, как будто у него вдруг выключили ноги.
— Мам… ну ты правда… так?
— Да. — сказала Надя. И внутри у неё всё дрожало: от злости, от страха, от того, что она снова делает шаг, после которого нельзя откатить назад.
Никита молчал долго. Потом поднял голову.
— Ладно. Я верну. — сказал он глухо. — Просто… мне стыдно.
— Вот и отлично. — Надя неожиданно почувствовала облегчение. — Стыд — полезное чувство, если оно не превращается в истерику.
— Ты жёсткая стала.
— Я стала нормальной. — ответила Надя. — Жёсткая — это когда бьют. А я просто больше не соглашаюсь быть удобной.
После той ночи Никита не сбежал. Не хлопнул дверью. Не устроил спектакль для Люды и соседей. Он пошёл утром в банк, вернул деньги. Пришёл, положил на стол наличные, как на допросе.
— Держи.
Надя посмотрела на купюры и вдруг поняла, что дело не в деньгах. Деньги — это просто бумага. Дело в том, что он впервые в жизни сделал неприятное действие не потому, что мама «прижала», а потому, что понял: иначе он сам себя уважать не сможет.
Вечером они сели на кухне, как два человека, которым надо решить вопрос совместного проживания, а не «мама и мальчик».
— Давай так. — начала Надя. — Мы составляем список: что ты делаешь по дому. Не «когда захочешь», а по расписанию. И ты участвуешь в расходах не символически, а нормально. Продукты, бытовое, интернет. Ты же тут живёшь.
Никита молча кивнул.
— И ещё. — Надя сделала паузу. — Ты перестаёшь играть в беспомощность. Если тебе что-то непонятно — спрашиваешь. Но не с видом, что я обязана.
— Ладно. — сказал он. — Только ты тоже… не делай вид, что тебе всё равно.
Надя хмыкнула.
— Мне не всё равно. Я мать. Но я не обязана быть твоей системой жизнеобеспечения.
Никита вдруг посмотрел на неё по-другому. Не как на фон. Не как на привычный предмет мебели.
— Ты знаешь, — сказал он после паузы, — я реально думал, что это… про любовь. Что если ты меня любишь, ты… ну… делаешь.
— Любовь — это не «делаешь». — Надя устало улыбнулась. — Любовь — это иногда «не делаешь», чтобы человек научился. И чтобы у него потом хватило сил жить без костылей.
— Красиво сказала.
— Это Люда бы сказала красиво. — Надя фыркнула. — Я говорю как есть.
Надя записалась на курсы рисования в районном доме культуры — там пахло гуашью, мокрыми куртками и чужой уверенностью. В группе были женщины, которые говорили «я всю жизнь мечтала», и мужчины, которые делали вид, что они «просто за компанию», хотя рисовали лучше всех.
Надя возвращалась с занятий с пачкой листов и странным ощущением: она снова чем-то занята не ради чужого удобства. Это было непривычно и слегка стыдно, как будто она тайком купила себе дорогие духи.
Никита поначалу смотрел настороженно.
— Ты куда?
— На занятия.
— Какие ещё занятия?
— Рисование. — Надя сняла обувь. — Удивлён?
— Да нет… просто… — он замялся. — Ты же раньше не ходила.
— Раньше у меня был полный рабочий день дома. — Надя посмотрела на него. — А теперь ты, оказывается, умеешь включать стиралку.
Никита ухмыльнулся, но без злости.
— Ладно. И что рисуете?
— Всё подряд. Натюрморты, деревья, чайники. — Надя усмехнулась. — Я вчера нарисовала старый электрочайник так, что преподаватель сказал: «Вот это характер». Представляешь, у чайника характер.
— У нашего точно есть. — Никита рассмеялся. — Он же орёт как паровоз.
И они оба неожиданно посмеялись легко, по-семейному, без напряжения. Надя поймала себя на мысли: вот оно. Не «мама кормит», а «люди живут рядом».
Через несколько недель Никита привёл домой девушку.
— Мам, познакомься. Это Оля.
Оля была живая, шумная, с короткой стрижкой и глазами человека, который не будет терпеть чужие манипуляции. Надя это почувствовала сразу и почему-то успокоилась.
— Очень приятно. — сказала Надя.
— Мне тоже. — Оля улыбнулась. — Никита про вас много рассказывал.
Надя приподняла бровь.
— Надеюсь, без легенд?
Никита кашлянул.
— Мам…
Оля рассмеялась:
— Он сначала рассказывал, что «у них всё по-честному», что он сам всё делает. А потом признался, что вы ему устроили такую перестройку быта, что он неделю ходил как на войну.
Надя посмотрела на Никиту. Тот покраснел.
— Ну спасибо.
— А что? — Оля пожала плечами. — Это же правда. И мне, честно, это нравится. Мужчина, который умеет приготовить ужин и не падает в обморок от слова «швабра» — это редкость.
Никита буркнул:
— Я, между прочим, и раньше мог.
Надя не выдержала:
— Да, особенно когда у тебя «мог» означало «мама сделает».
Оля прыснула, Никита сделал вид, что обиделся, но улыбка его выдала.
Они вместе готовили ужин. Никита резал овощи, Оля мешала соус, на кухне было шумно, тесно и как-то правильно. Надя сидела за столом и ловила себя на том, что ей не хочется вмешиваться. Ни советом, ни контролем, ни привычным «дай я сама». Ей хотелось просто быть рядом.
Позже, когда Оля ушла, Никита задержался на кухне.
— Мам… — начал он и остановился, как будто не знал, как дальше.
— Что?
— Спасибо. — сказал он тихо. — Я тогда… ну… когда ты сказала, что ты не… я думал, ты меня выталкиваешь.
— Я выталкивала. — Надя улыбнулась. — Только не из дома. Из детства.
— Я иногда всё равно хочу… чтобы ты… — он замялся. — Ну, чтобы было как раньше.
Надя посмотрела на него внимательно.
— Я тоже иногда хочу. Потому что «как раньше» — это привычно. А привычка иногда маскируется под любовь. Но знаешь что? Мне нравится, что ты теперь можешь сам. И мне нравится, что ты не сбежал, когда стало неудобно. Это много стоит.
Никита кивнул, сглотнул.
— Я правда тогда врал. Про тот ужин. И мне было мерзко. Я не хочу так больше.
— Не хочешь — не делай. — Надя пожала плечами. — Всё просто.
Он вдруг усмехнулся:
— Ты стала страшно рациональной.
— Я стала свободной. — ответила Надя. — Это иногда путают.
Никита посидел ещё минуту, потом встал.
— Ладно. Я завтра сам в магазин. Напиши список.
— Не напишу. — Надя подняла палец. — Сам составишь. А если забудешь — поешь то, что купил. Это будет твоё творческое решение.
— Жестокая женщина. — пробормотал Никита, но уже без обиды.
— Взрослая женщина. — поправила Надя.
Он ушёл к себе, а Надя осталась на кухне одна. В квартире было тихо, но это была другая тишина — не пустая, не давящая, а спокойная. Она посмотрела на столешницу: крошки, нож, кружка. Раньше она бы автоматически всё убрала. Сейчас она медленно допила кофе и подумала: «Уберу потом. Я имею право».
И впервые за долгое время это право не требовало оправданий.