– Твоя сестра опять оставила детей нам на неделю, – голос жены в телефонной трубке звучал ровно, слишком ровно. Это был не вопрос, а констатация. Фраза, от которой у меня похолодело все внутри, хотя я стоял в душном вагоне метро.
Я прижал телефон к уху, пытаясь перекричать грохот колес.
– Что? Снова? Когда? Ты где?
– Дома. – В ее голосе послышалось ледяное спокойствие, за которым я узнал бурю. – Они уже здесь. С двумя рюкзаками и инструкциями. А Лиза уехала. На «срочную командировку». В Сочи.
Лиза, моя младшая сестра, светловолосая, хрупкая, с глазами, которые всегда умели добиться своего. Ее жизнь напоминала американские горки – стремительный брак, двое погодков (Семену семь, Маше шесть), затем такой же стремительный разрыв брака. Муж, удачливый коммерсант, исчез в тумане новых проектов и, как поговаривали, новой семьи. Алименты приходили нерегулярно, но зато он оставил Лизе шикарную трехкомнатную квартиру в центре – своеобразную откупную.
Мы с Ирой жили в панельной «двушке» на окраине. Без излишеств, но зато свои. Своя ипотека, свой график, свои планы. А главное – тишина. Мы сознательно откладывали рождение своих детей, копили, хотели сначала встать на ноги покрепче. Наша квартира была нашим ковчегом, маленьким и уютным.
И вот уже третий раз за полгода этот ковчег брал на абордаж отряд моей сестры. Всегда – «срочно». То у Лизы «обострение», то «неотложные беседы», то, как сейчас, «командировка». Дети приходили с улыбками, пакетами сладостей от мамы и разрушали наш хрупкий быт за несколько часов. Ира, преподаватель музыки, работающая из дома, становилась для них няней, поваром и аниматором. Я, возвращаясь с работы инженером-проектировщиком, заставал дом, похожий на филиал детсада после урагана. И тихое, накапливающееся как лава, недовольство Иры.
– Она же пользуется, – говорила Ира после предыдущего визита, вытирая следы фломастера со стола. – У нее квартира сильно больше нашей, она могла бы нанять няню. Но зачем, если есть бесплатная варианты? Мы же родня.
– Она одна тянет, ей тяжело, – пытался я оправдать сестру, чувствуя привкус вины. – Мы должны помочь.
– Помочь – это посидеть вечерок. Неделя – это уже проживание. Я не соглашалась на это.
Но Лизу, похоже, не интересовало, согласны мы или нет. Она ставила перед фактом. И это «опять» в голосе Иры значило, что чаша переполнилась.
Я влетел в квартиру, скидывая куртку. В гостиной, на нашем новом диване, прыгали двое детей. По телевизору орали мультики. На полу – рассыпанный конструктор.
– Дядя Миша! – Семен и Маша бросились ко мне, как щенки.
– Привет, команда, – я попытался улыбнуться, обнял их. Взгляд искал Иру.
Она стояла на кухне, у плиты. Готовила макароны. Спина была прямая, негнущаяся.
– Где инструкции? – спросил я, подходя.
– На холодильнике. – Она не обернулась.
Я отлепил магнитный листок. Размашистый почерк Лизы. «Дорогие! Кризис! Выручайте! Вернусь через неделю, 15-го. У Сени аллергия на клубнику, у Маши режим – спать в 21:00. Деньги на еду в конверте. Целую!»
Конверт лежал рядом. Я заглянул. Три тысячи рублей. На неделю. На двоих детей.
– Это… даже на продукты не хватит, – пробормотал я.
– Не в деньгах дело, – тихо сказала Ира, повернувшись. Ее лицо было уставшим. – всё из-за нас не спросили. Опять. Я в эту субботу должна была ехать к родителям на дачу, помогать с огородом. У меня планы. У нас с тобой были планы. А теперь я сиделка.
Она говорила негромко, чтобы дети не услышали, но каждое слово было отточенным, как лезвие.
– Я позвоню ей, поговорю…
– Говорил в прошлый раз. И в позапрошлый. Она кивает, плачет, говорит «больше не повторится». А потом – бац – и вот они, наши милые непрошеные гости. Я больше не могу, Миша. Я не рожала их. Я не хочу жить в режиме ожидания чужого материнства.
Дети звали нас ужинать. Разговор пришлось прервать.
Неделя тянулась, как смола. Ира делала все, что должна была делать: кормила, водила на прогулки, проверяла уроки. Но делала это молча, автоматически, как робот. Между нами выросла стена. Вечером, погасив свет в детской, мы лежали рядом, не касаясь друг друга. Я пытался говорить, но она отворачивалась.
– Ты выбираешь ее, – сказала она как-то ночью в темноте. – Ее удобство. Ты боишься с ней конфликтовать, вот и все.
– Я не выбираю! Я пытаюсь не разрываться!
– А я разрываюсь.
Она пришла в пятницу, за два дня до возвращения Лизы. Семен, играя в мяч в гостиной, задел и уронил большую китайскую вазу. Подарок наших друзей на свадьбу. Хрупкое, бесполезное, но любимое Ирой украшение разбилось вдребезги.
Мальчик замер, испуганно глядя на осколки. Маша заплакала.
Ира вышла из кабинета, увидела осколки, увидела детей. И не закричала. Не начала ругать. Она просто очень медленно опустилась на корточки и начала собирать черепки. Молча. По щеке скатилась слеза. И в этой ее молчаливой, осторожной уборке, в этой одной-единственной слезинке было больше отчаяния, чем в любой истерике.
Я понял, что ломается не ваза. Ломается что-то в ней. В нас.
В субботу утром, когда дети смотрели мультики, я вышел на балкон – позвонить Лизе. Не для просьбы. Для ультиматума. Сердце колотилось.
Трубку взяли сразу.
– Миш, родной! Как мои соколята? – голос сестры звенел, рядом слышался шум моря.
– Лиза, – я пересилил себя, заглушив в себе родной, спасательный инстинкт. – Забери детей сегодня.
В трубке воцарилась тишина.
– Что? Но я же только послезавтра…
– Ира сломалась. У нее срываются все планы. Мы не справляемся. Ты должна приехать сегодня. Или прислать кого-то. Няню, свою подругу, кого угодно. Но сегодня.
– Но… деньги же… я не могу так срочно…
– Это не вопрос денег, Лиза! – мой голос сорвался. – Это вопрос уважения. Ты не спрашиваешь, ты ставишь перед фактом. В третий раз. Больше так нельзя. Мы не приют. Мы – твои родственники, а не обслуга.
Она заплакала. Говорила, что я ее не понимаю, что она одна, что мир жесток. Но я впервые не поддался на эти слезы.
– Сегодня, Лиза. Иначе мы отвезем детей твоей свекрови. И объясним, почему.
Это подействовало. Свекровь, властная женщина, с которой Лиза после развода не общалась, была ее слабым местом. Она буркнула «ладно» и бросила трубку.
Вечером за детьми приехала подруга Лизы. Дети, смущенные и тихие, собрали рюкзаки. Ира молча помогла им застегнуть куртки.
Когда дверь закрылась, в квартире повисла непривычная, оглушающая тишина.
Ира стояла посреди гостиной, глядя на пятно, где раньше стояла ваза.
– Ты поговорил с ней? – спросила она, не оборачиваясь.
– Да.
– И что?
– Сказал, что больше так нельзя. Что это в последний раз.
Она кивнула. Потом подошла к окну, посмотрела на темнеющий двор.
– Я завтра поеду к родителям. На дачу. Помогу с забором.
– Хочешь, я с тобой?
Она обернулась. В ее глазах впервые за неделю не было ледяной стены. Была усталость и какая-то осторожная надежда.
– Давай. Только вдвоем.
Мы уехали на дачу. Работали физически – пилили, красили, копались на огороде. Молчали в основном. Но это было другое молчание – не враждебное, а зализывающее раны.
Мы не разругались с Лизой навсегда. Она позвонила через неделю, извинилась сухо, сказала, что нашла няню на частичный день. Больше детей она «на неделю» не привозила. Иногда просила посидеть вечером. И мы соглашались – но только когда могли и хотели.
Трещина, давшаяся в нашей стене, осталась. Но мы не стали ее замазывать, делая вид, что ничего не было. Мы ее признали. Как признали тот факт, что родня – не просто безграничная помощь, но и границы. Что сказать «нет» иногда важнее, чем быть удобными. И что наш ковчег, наш маленький мирок с ипотекой и планами, выдержал шторм. Но с тех пор мы стали гораздо осторожнее открывать люк для непрошеных гостей. Даже если они носят твою фамилию и смотрят на тебя преданными, виноватыми глазами.