Живу я с мамой в одном городе, но в разных районах — достаточно далеко друг от друга. На общественном транспорте с пересадками дорога занимает около двух часов. Поэтому мама к нам приезжает редко. Чаще всего мы сами приезжаем к ней. Стараемся бывать у неё на праздники и хотя бы раз в месяц на выходных. Иногда заезжаем и среди недели, если оказываемся рядом.
Мама обычно занята своими делами: увлекается скандинавской ходьбой, ходит плести маскировочные сети в клуб рядом с домом. Записалась в центр помощи — вяжет пинетки и шапочки для недоношенных деток, носки для бойцов. С подругой ходит по театрам и выставкам. Иногда выезжает на экскурсии, но, конечно, её пенсии на это не хватает. Мы стараемся помогать деньгами — оплачиваем ей поездки.
В общем, жизнь у неё была активная и интересная, и скучно ей не было — до поры до времени.
А с недавнего времени она вдруг стала активно интересоваться внуками — и не просто дежурное «Как дела?». Нет, настойчиво даже стала упрашивать, чтобы приехать посидеть, погулять с ними. Мне не жалко, конечно, — бабушка ведь. Но, с другой стороны, это настораживает. Да и внуки уже большие: старшей 12 лет, младшему 8 лет. Во дворе они и сами могут погулять. У нас двор видно из окна, просматривается хорошо; я работаю из дома, так что дети всегда под присмотром. А летом мы уезжаем на дачу: там они не ходят одни дальше участка. Но мама даже стала обижаться, что я запрещаю ей видеться с внуками, — мол, не доверяю ей как матери и бабушке, а она, между прочим, меня вырастила!
Что греха таить, дети сами не очень к моей маме тянулись. Она больше бабушка-праздник, так как редко у нас появляется. Приедет, подарки подарит, в кино вместе все сходим. А вот бабушка на каждый день у них — моя свекровь. Она много времени с ними проводила. Ей театры не интересны, на выставки она не ходит. Она пирожки печёт, сказки читает, очень маленьких детей любит. Её помощь, пока наши дети росли, конечно, была очень велика. На больничные она с ребятишками уходила, все утренники в саду посетила. С ней дети едут с удовольствием на речку, потому что эта бабушка всегда рядом была.
Поговорили с мужем, решили, что мама моя зря обижается. Так и сказали: «Хочешь — приезжай, с внуками гуляй, развлекайся. Только не во вред учёбе».
Стала мама приезжать — не каждый день, но чаще, чем обычно. И через какое‑то время смотрим: мамы‑то у нас в ссоре! Друг с другом, если встретятся, сквозь зубы говорят, смотрят злобными взглядами.
Дети с моей мамой вообще отказываются куда‑либо идти. Старшая, как только слышит, что бабушка Света приедет, тут же убегает: то подружка её срочно позвала, то в библиотеку надо срочно, то в школу — на дополнительное занятие.
Через какое‑то время смотрю: и младший стал сбегать — к другу или за сестрой в библиотеку. Что угодно придумать готов, лишь бы не сидеть дома с бабушкой.
Мы сперва удивлялись, а потом как‑то муж заехал к маме своей, когда моя к нам приехала, а дети из дома предварительно разбежались по делам. Смотрит, а они у второй бабушки прячутся и домой идти отказываются, пока моя мама не уедет. Вот тогда мы и стали расспрашивать, что же это за дела такие.
— Мама, да невозможно уже с бабушкой оставаться. Рядом с ней не прогулка, а мучение сплошное. Не бегай, не прыгай, не дыши громко…
— Смех без причины — признак дурачины, бабушка говорит, — вторит сестре брат. — Мне даже улыбаться запрещают.
— Ага, а если не улыбаться, сразу начинает ворчать, что у нас «лица вечно недовольные». Зачем пошли со мной с таким лицом? Сидите дома, родителям рожи корчите.
— Мама, она дорогу переходит, лишь бы перейти: не на светофоре, не по пешеходному переходу, а прям где хочет, там и идёт. Нам страшно рядом с ней. Прошлый раз говорит: «Вот тут пойдём, до светофора идти далеко». Мы от неё еле отвязались. Она через четыре полосы перед машинами бегом перебегала, ей все сигналили. Нам так стыдно было.
— Да, а нам потом сказала, что мы бараны безмозглые. «Все идут — и мы идём». Мам, я не хочу перед машинами бегать. Мне страшно, — младший стал всхлипывать. — И не трус я, мам. Мне просто в темноте страшно, а бабушка говорит, что надо тренировать силу воли, и в ванной меня запирает без света. Я не трус, мне просто страшно. Баба Вера говорит, что бояться чего‑то — это нормально. Все боятся, она меня не запирает в ванной. Я не пойду больше к той бабушке.
— Мам, мы правду говорим, — старшая говорила тихо, сжав руки в кулаки. — Мы правда старались понравиться бабуле. Но лучше было, когда она к нам ненадолго приходила. Она не говорила, сколько нам можно есть: ты сама все продукты покупала, и она молчала. А сейчас она даже у нас дома нам толком есть не даёт, говорит, что мы жирные и нам надо сидеть на диете. И обзывается постоянно.
— Лера, я могу подтвердить всё, что ребята говорят. Я пару раз ругалась с твоей мамой прямо на улице. Она же ребят на самом деле через дорогу тащит. Это она коротким путём называет. Как её ещё не сбили — не знаю. Ну её‑то ладно, она жизнь прожила, но ребята‑то — и нет. Она не понимает. Я пыталась с ней поговорить, она только рукой машет: «Правила — для дураков». Мы с ней сильно поругались из‑за всего этого. Я всё молчала, не говорила вам. А тут уже и ребятишки у меня отсиживаться стали, пока она у вас. Ну что мне, слишком их выгонять, что ли?
Я поняла: если маму сейчас спросить напрямую, она скажет, что все врут. Она всегда так говорит — та ещё любительница всё с ног на голову перевернуть. Поступили хитрее. Я поставила в квартире скрытые камеры. Дети знали, где они, — я специально показала. Научила, как говорить, чтобы потом при просмотре было понятно, что это наши кодовые слова; говорить их будут, если им страшно или обидно. Ребята согласились провести рядом с бабушкой дня три‑четыре, чтобы было видно, что это не разовые наказания, а систематические.
После просмотра уже первого дня подтвердились все слова. Мама заперла моего сына в ванной без света, и, пока он кричал, чтобы его отпустили и открыли дверь, она выговаривала дочери, что та толстая, страшная и никому не нужная, что её проще сдать в детский дом, чем полюбить. У меня от этих слов волосы на голове зашевелились.
Эксперимента с записями хватило на два дня. Дальше я уже сама не выдержала. При следующем приезде я включила ей записи скрытых камер и спросила, что это за выходки за моей спиной.
— Вот, значит, как: запись за моей спиной вела! Кто тебя надоумил? Муж твой против меня настраивает, да? Правильно, я его всегда терпеть не могла — все эти приторные, фальшивые улыбочки, играл роль заботливого зятя. Но я‑то с опытом, всю его подлую натуру вижу сразу!
— Мама, о чём ты? При чём тут мой муж? Я сама поставила камеры — не просто же так дети отказывались оставаться с тобой.
— Значит, эти маленькие уголовники нажаловались. Избаловала ты их, вот что я тебе скажу. Они вырастут и пойдут по кривой дорожке! Не зря меня Лилька предупреждала — вот теперь я это точно вижу. Ну ничего, я всё исправлю.
— Мама, что ты собралась исправлять? Какие уголовники? Я не доверяю тебе больше моих детей. Если ты и будешь их видеть, то только под моим присмотром. И хоть одно дурное слово — встреча заканчивается, и мы уезжаем.
— Вот так‑то да? Вот так, значит, против матери? Да, меня предупреждали, что ты будешь отрицать очевидные факты! Я‑то наивная не верила, говорила, что у меня дочь разумная. А ты такая же, как все! Повелась на массовые обещания, ты — зомбирована! Так же, как и все! Я спасу тебя!
Мама потянулась ко мне, но я шарахнулась от неё в сторону. Мне стало страшно: это была не моя мама. Тот человек пропал. Передо мной стояла незнакомая женщина, в глазах которой блестел странный маниакальный взгляд. Мама была убеждена в мировом заговоре, зомбировании; она кричала, что спасёт нас.
— Мама, подожди, пожалуйста, подожди. Какое зомбирование, какие заговоры? Мама, давай сядем вот сюда, на стул. Хочешь — на диван, мама, присядь. — Я помнила, что с психами спорить нельзя: они становятся опасными. Мама сейчас выглядела как этот самый псих.
Включив потихоньку телефон и убрав его в карман, я стала записывать всё, что сейчас говорила мама, и потом отправила видео подруге с просьбой о помощи. Моя подруга была медсестрой, и я очень надеялась, что она сегодня не дежурит на смене. Ответ пришёл сразу.
— Ты дома?
— Да.
— Еду с успокоительным, — мелькнуло сообщение на экране.
Когда в дверь наконец позвонили, мама вздрогнула.
— Кто это? Ты кого‑то ждёшь? — она сразу напряглась, и взгляд стал метаться по квартире.
— Нет, мама, не жду. Ты посиди, я открою, — я уже знала, что это Аня приехала меня спасать.
— Мама, идём пить чай, с подругой познакомлю! — крикнула я из коридора.
— Аня, приятно познакомиться! Вот мимо проходила, давно не виделась, решила в гости зайти.
Пока Аня отвлекала маму, я подмешала ей в чай успокоительного и позвала за стол.
— И что делать дальше? — мама спала на диване. — Мне страшно оставлять её в таком состоянии с детьми, да и самой рядом находиться страшно.
— Не знаю. Попробуй оформить опеку над мамой, доказать, что она недееспособна. Может, она сама захочет к психиатру сходить. Если получится, то можно её на лечение оформить. А так ничего сделать нельзя.
Аня ушла, я вызвала мужа с работы и стала ждать, пока мама проснётся. Когда она встала, был уже вечер, и дома был мой муж. Мама молча собралась и уехала. Больше с детьми мы её не оставляем, приезжать к ней стали ещё реже, и то без ребят. Мама уже при нас начинает разговоры о заговоре, о неправильном воспитании, постепенно сводя разговор к тому, что надо оставить цивилизацию, всё продать и ехать куда‑то в Сибирь к отшельникам, принимать их образ жизни.
Я пробовала отвести её к психиатру на осмотр — она не пошла, был скандал. Театры мама больше не посещает: «Это глупое занятие для дурных людей», — как она говорит. Бросила ходить в клуб и занятия ходьбой. Надела длинную серую юбку, платок и ходит каждый день со своей подругой на проповеди к какому‑то пастору. Я обращалась в социальные службы, к участковому и даже в церковь уже сходила. Пока мама считается дееспособным взрослым человеком, никто ей ничего запретить не может. Остаётся только верить, что она не продаст своё жильё и сама не уедет к этим отшельникам.
