Мой телефон молчал уже третью неделю. Абсолютно. Даже спам-рассылки обходили стороной. Я ставила его на зарядку, смотрела на чёрный экран, будто он мог внезапно ожить и выдать хоть одно оповещение. Ничего. Тишина, которая звенела в ушах громче любого оркестра.
Двадцать три года. Именно столько я носила фамилию Руслана. Не своё красивое, девичье — Астахова, а его, тяжёлое и чуждое — Крутов. Двадцать три года я была Ангелиной Крутовой. Удобной. Предсказуемой. Невесткой, которая всегда на своём месте.
Все началось, как в плохом сериале, — с поминок. Свекр, Геннадий Петрович, скончался скоропостижно. Инфаркт застал его в гараже, среди запаха бензина и старого железа. Инна Борисовна, моя свекровь, превратилась в монумент скорби. Она не плакала. Она отдавала распоряжения.
— Ангелина, на тебе организация. Столы, еда, рассадка. Родня со стороны Гены приедет, человек сорок. Не опозорь.
Не «помоги», не «давай вместе». На тебе. Как мешок с картошкой. Я кивнула. Как всегда.
Я провела три дня на ногах. Заказывала столики в кафе, договаривалась о поминальной трапезе, составляла списки, звонила дальним родственникам в соседние области. Руслан помогал деньгами, но физически присутствовал только вечером, пьяный от собственного горя и водки. «Ты же справишься, ты у нас сильная», — бубнил он, засыпая в одежде на диване. Сильная. Удобное слово для того, кто не хочет ничего делать.
Поминки прошли как по нотам. Всё чинно, благородно, тихо. Я стояла у раздаточного стола, следила, чтобы тарелки не пустели, а чай был горячим. Родня Руслана — тёти, дяди, двоюродные братья с жёнами — сидели за отдельным длинным столом. Их взгляды скользили по мне как по предмету мебели. Полезному, но не заслуживающему отдельного внимания.
И вот тогда, когда гости уже начали расходиться, Инна Борисовна подозвала меня жестом, каким подзывают официантку.
— Подойди-ка.
Я подошла. Вокруг неё столпились её сестра, Тамара, и две золовки — Катя и Лена.
— Квартира отца, — начала свекровь без предисловий, вытирая несуществующие слезы краем носового платка. — Она достанется Руслану. Он единственный сын. Но там нужен ремонт. Мы посовещались и решили. Сдадим её месяца на три, пока делаем ремонт, а деньги разделим между роднёй. Всем тяжело, все помогали с похоронами.
Я моргнула, пытаясь понять логику. Квартира — мужу. Деньги от аренды — всем?
— Руслан в курсе? — осторожно спросила я.
— Руслан согласен, — отрезала Инна Борисовна, и в её голосе прозвучала та сталь, которую я слышала последние двадцать три года всякий раз, когда пробовала возражать. — Это семейное решение. Твоя задача — привести квартиру в порядок для съёмки. Ключи у меня. Завтра начинаешь.
Это был не вопрос. Это был приказ, отданный при свидетелях. Все смотрели на меня с тем выражением — «ну, что ты скажешь?». Я посмотрела на Руслана. Он стоял в другом конце зала, разговаривал с каким-то дядей, избегая моего взгляда. Он знал. И согласился. Меня даже не спросили.
Знаете, что чувствуешь в такой момент? Не ярость. Даже не обиду. Чувствуешь ледяную пустоту. Как будто из тебя вынули все внутренности, а на их место залили жидкий азот. Холодно и очень тихо.
— Хорошо, — сказала я. Мой голос прозвучал чужим, ровным. — Завтра.
Они удовлетворённо закивали. Дело сделано. Удобная невестка снова на посту.
Той ночью я не спала. Лежала рядом с храпящим Русланом и смотрела в потолок. Двадцать три года. Я переехала в этот город ради него. Оставила работу архитектора в своём городе, потому что «здесь перспективнее». Родила двоих детей, выходила в декрет, потом работала бухгалтером на полставки, чтобы успевать со всем домашним хозяйством. Я всегда была фоном. Фоном для его карьеры, фоном для жизни его родителей, фоном для их семейных праздников, где моё мнение не учитывалось никогда.
Дети выросли. Дочь, Алиса, уже жила в другом городе. Сын, Максим, учился на третьем курсе и появлялся дома редко. Я осталась одна в центре этого театра, где давно выучила все роли, но не имела своего голоса.
Утром я приехала в квартиру свекра. Двухкомнатная «хрущёвка» с видом на завод. Запах старости, лекарств и табака. Я начала с уборки. Сложила вещи покойного в коробки, вытерла пыль, вымыла полы. Двигалась на автомате. А в голове крутилась одна мысль: «Завтра». Инна Борисовна сказала «завтра начинаешь». А что, если я уже начала? Не уборку. Что-то другое.
В шкафу, за стопкой старых газет, я нашла железную шкатулку. Небольшую, потертую. Замок был простой, ржавый. Я взяла со стола отвёртку, которая валялась рядом с разобранной розеткой, и поддела крышку.
Внутри лежали сберкнижки. Не одна, а несколько. И пачка наличных, перетянутая резинкой. Я машинально пересчитала. Пятьсот тысяч рублей. Наличными. Сердце застучало где-то в висках. Я открыла сберкнижки. На двух значились солидные суммы. Общий счет шёл на миллион с лишним.
Геннадий Петрович, тихий, вечно чем-то недовольный старик, оказался скрягой. Он копил. Ярко, жёстко, не доверяя ни банкам, ни семье до конца. И он никому об этом не сказал. Даже жене.
Рука сама потянулась к телефону. Нужно позвонить Руслану. Нужно позвонить Инне Борисовне. Семейные деньги. Наследство.
Но я не позвонила. Я сидела на холодном полу в чужой квартире, с пачкой денег в руках, и смотрела на эти сберкнижки. А потом представила, как будет. Я принесу эту шкатулку. Инна Борисовна заберёт её. Деньги пойдут на «семейные нужды», то есть распределятся между её роднёй. Руслан промолчит. Мне скажут «спасибо» тем тоном, которым благодарят уборщицу. И всё. Квартирку всё равно будут сдавать, а меня попросят следить за арендаторами.
Я закрыла шкатулку. Положила её обратно в шкаф, но не за газетами, а на самое видное место. Пусть лежит.
Потом встала, отряхнула колени и поехала в банк. Не в тот, где были открыты счета свекра. В другой, на противоположном конце города.
У меня была своя карта. Небольшие накопления за пять лет — двести тысяч. Откладывала с той самой полставки бухгалтера, копейка к копейке. На «чёрный день». Похоже, этот день настал.
Я сняла все деньги. Наличными. Двести тысяч. Положила в сумку. По дороге заехала в большой магазин стройматериалов. Взяла самый дешёвый, но яркий набор красок, кисти, валики, грунтовку. Потом — в магазин штор. Выбрала два самых недорогих, но светлых комплекта. И домой.
Руслан пришёл поздно, с запахом пива.
— Ну как, прибралась там?
— Да, — ответила я, глядя на кастрюлю с супом, который он даже не заметил.
— Завтра мама даст ключ риелтору. Договорились уже.
Я кивнула. Удобно.
А ночью, когда он заснул, я встала, взяла заранее собранный рюкзак с деньгами, красками и парой личных вещей, и вышла из квартиры. На кухонном столе оставила конверт. В нём — моё обручальное кольцо и записка: «Ключи от твоей квартиры на месте. Я уехала. Не ищи».
Я не поехала на вокзал. Это было бы слишком предсказуемо. Я вызвала такси до соседнего города, за сто километров. Там сняла комнату на сутки по объявлению. Не через агентства, а у бабушки, которая смотрела на меня с подозрением, но взяла предоплату.
Первое, что пошло не по плану, случилось наутро. У меня разболелся зуб. Дико, нестерпимо. Аптечные обезболивающие не помогали. Пришлось искать стоматологию и тратить из своих двухсот тысяч семь тысяч на срочное лечение. Срочные расходы, которых я не ожидала. Вместо того чтобы искать более постоянное жильё, я сидела в кресле у дантиста, сжимая в потных ладонях остатки своего «побега».
Это было унизительно и страшно. Как будто сама жизнь смеялась надо мной: куда ты, дура, собралась? Тебе нет места вне той клетки.
Но когда боль отпустила, осталось странное, чистое чувство. Я была одна. Никто не звонил. Никто не требовал отчитаться, где я и что делаю. Я купила самый дешёвый телефон и сим-карту на чужое имя. Старый номер вынула и выбросила в урну.
Через три дня я сняла крохотную комнату в коммуналке на окраине. Хозяйка, суровая женщина лет шестидесяти, сказала: «Только без мужиков и шума». Я согласилась. Денег оставалось в обрез.
Я красила стены в своей каморке в белый. Медленно, тщательно, закрашивая года накопленной грязи и чужих жизней. Вешала светлые шторы. Купила на барахолке старый, но чистый диван. Это было моё. Мои четыре стены. Моя тишина.
Я не нашла новую работу за неделю. Не стала успешной бизнес-леди. Не отомстила. Я просто жила. Просыпалась от тишины, а не от храпа. Ела когда хотела, а не когда нужно было накрыть стол к приходу мужа. Ходила в библиотеку и брала книги, которые хотела читать, а не те, что «приличны для семейной женщины».
Через месяц я устроилась расклейщиком объявлений. Унизительно? Да. Зарплата — копейки. Но это были мои копейки. Никто не спрашивал, на что я их трачу.
А потом случилось то, что должно было случиться. Родня нашла квартиру свекра пустой. Риелтор привёл первых арендаторов, а там — шкатулка на виду. Инна Борисовна, конечно, вскрыла её первой. Начался скандал. Миллион с лишним! Наличные! Где они были? Кто взял?
Подозрение, естественно, пало на меня. Удобную невестку, которая последней была в квартире. Руслан начал звонить. Сначала на мой старый номер, который уже не работал. Потом, видимо, через Алису, достал номер дочери. Алиса позвонила мне на новый телефон, голос дрожал:
— Мам, что происходит? Папа говорит, ты украла деньги деда! Бабушка Инна в истерике, говорит, вызовет полицию! Тётя Катя говорит, ты всегда была жадной.
Я слушала и смотрела на свою выкрашенную белую стену.
— Я ничего не брала, Аля. Шкатулку нашла и оставила на месте. Всё.
— Но они не верят! Они говорят… они говорят, что ты сошла с ума от жадности и сбежала. Что ты украла наши семейные деньги.
«Наши семейные». Я глубоко вздохнула.
— Аля, это не твои деньги. И не их. Это деньги твоего деда. И он, похоже, не хотел, чтобы они стали «семейными». Как видишь, он всех обманул. Даже бабушку. А теперь они ищут виноватого. Я просто оказалась ближе всех.
— Мама, вернись. Объясни всё. Папа… он говорит, что всё простит, если ты вернёшь деньги.
Я рассмеялась. Сухо, беззвучно.
— Мне нечего возвращать, дочка. И не за что меня прощать. Я не крала. А возвращаться туда, где меня двадцать три года считали вором, который ещё и не догадался украсть — я не буду. Живи своей жизнью. Я люблю тебя.
Я положила трубку и заблокировала номер дочери. Временно. Мне было больно, но иначе нельзя. Она передала бы его отцу.
Они не вызвали полицию. Потому что никаких доказательств кражи не было. Только их уверенность в моей жадности и коварстве. Но они начали войну на другом фронте. Телефон молчал, но через общих знакомых, через детей, я узнавала обрывки.
Инна Борисовна объявила меня предательницей семьи. Обвинила не только в краже, но и в том, что я «сломала» Руслана, бросив его в такой момент. Что я «никогда не была своей». Золовки, тёти — все подхватили. Я стала изгоем. Персоной нон грата. Ту, чей номер телефона был у всех в записных книжках двадцать три года, вычеркнули. Забыли.
Это и был тот самый «один день». Не день, когда я ушла. А день, когда они собрались и решили, что меня больше нет. Что я — не семья. Что я — вор и предатель, которого нужно стереть из памяти.
Я не отомстила. Не доказала свою невиновность. Не получила справедливости. Шкатулка с деньгами так и осталась загадкой. Может, их взял кто-то другой? Может, сам Геннадий Петровик куда-то их перепрятал? Я не знаю. И мне всё равно.
Иногда по ночам мне снится та квартира. И я просыпаюсь в холодном поту от мысли, что всё ещё там. А потом открываю глаза, вижу свой белый потолок в съёмной комнате, слышу, как за стеной храпит сосед, и понимаю — я здесь. Я свободна. Не победительница. Не успешная. Одна. С крохотной зарплатой и страхом перед будущим.
Но свободна.
Однажды в магазине я встретила знакомую тётю Руслана, Маргариту Константиновну. Она увидела меня, замерла с корзинкой в руках, потом резко развернулась и пошла в другую сторону, делая вид, что не заметила.
Мой новый телефон лежал в кармане. Беззвучный. Чистый от их номеров.
Двадцать три года я была удобной невесткой. Один день — и вся родня мужа забыла мой номер. Они вычеркнули меня, как ошибку в школьной тетради. И знаете что? Это была лучшая месть, которую я даже не планировала. Они подарили мне тишину. И в этой тишине я наконец услышала себя.
