Майкл Фарадей опустил белый лист бумаги в воду Темзы. Через секунду листа не было видно — река превратилась в мутную коричневую массу. Знаменитый физик выпрямился в лодке и поморщился от запаха.
Это было лето 1858 года. Лондон задыхался.
Столетиями город сбрасывал отходы прямо в реку. Поначалу Темза справлялась — течение уносило нечистоты к морю, вода самоочищалась. В XV веке это работало. В XVII — еще терпимо. Но к середине XIX века в Лондоне жило уже два с половиной миллиона человек.
Река не выдержала.
Средневековые лондонцы вообще мало заботились о гигиене. Помои выливали прямо из окон на головы прохожих. Вдоль улиц тянулись сточные канавы, где плавало всё что угодно. Туалеты? О трубах никто не слышал — содержимое летело на мостовую или на крыши соседей.
Появилась даже особая профессия. Бедняки за гроши собирали экскременты с улиц и продавали фермерам на удобрение. Работа мерзкая, но деньги платили. А куда деваться, когда семью кормить нечем?
Но даже эти люди не успевали за городом.
Отходов становилось слишком много. Тогда власти нашли простое решение: сливать излишки в Темзу. Быстро, удобно, не надо никуда тащить. Несколько веков это казалось разумным.
Пока не наступило лето 1858-го.
Июль выдался адски жарким. Температура неделями держалась выше тридцати градусов. Река под солнцем почти закипала. От неё поднимался такой смрад, что люди падали в обморок прямо на улицах. Вдоль набережных невозможно было пройти без платка на лице.
Темза перестала быть рекой. Это был гигантский поток нечистот, мёртвой рыбы, туш животных и промышленных отходов.
Но хуже всего — река убивала. В первой половине XIX века Лондон пережил три вспышки холеры. Люди пили воду из Темзы, мылись в ней, стирали бельё. Сорок тысяч человек умерли мучительной смертью. Врачи ещё не знали о бактериях, но связь с грязной водой уже прослеживалась.
Жители набережных взывали к властям годами. Писали петиции, умоляли о помощи. Их игнорировали.
А потом зловоние дошло до Вестминстерского дворца.
Члены парламента задыхались на заседаниях. Окна завешивали тканью, вымоченной в хлорке, но это не помогало. Депутаты выбегали из зала, чтобы не задохнуться. Обсуждали даже эвакуацию парламента в другой город.
Майкл Фарадей провёл свой эксперимент как раз в эти дни. Переплыв Темзу и взяв пробы, он написал властям резкое письмо. Река, заявил учёный, представляет собой огромную сточную канаву. Непрозрачную. Коричневую. Смертельно опасную.
Лондонцы были уверены: парламент взялся за дело только когда вонь дошла до элитных особняков. Возможно, так оно и было.
Проект поручили инженеру Джозефу Базэлджету. Сэр Джозеф не стал мелочиться. Он спроектировал канализационную систему длиной тысяча восемьсот километров — подземные и надземные трубы опутали весь город. Построил две мощные дамбы: Челси и Викторию.
На работы ушло 1,7 миллиона фунтов стерлингов. По тем временам — астрономическая сумма. Один из самых дорогих инженерных проектов в истории британской столицы.
Строительство заняло несколько лет. Базэлджет позже признавался, что это был крупнейший вызов в его карьере. Он проектировал систему с запасом — рассчитывал на рост населения в следующем столетии.
Не ошибся.
Его канализация работает до сих пор. Сто шестьдесят шесть лет спустя трубы, проложенные викторианскими инженерами, всё ещё отводят стоки от миллионов лондонцев. Конечно, систему модернизировали и расширили, но основа осталась прежней.
Великое зловоние 1858 года было побеждено. Люди снова смогли дышать полной грудью. Вернулись жить на набережные. Перестали бояться холеры.
А Темза? Она медленно восстанавливалась. Десятилетиями.
Сегодня в реке обитает сто двадцать пять видов рыб. Четыреста видов беспозвоночных. Экологи называют её одной из самых чистых городских рек в мире. В центре Лондона ловят лосося — в XIX веке об этом невозможно было мечтать.
Иногда требуется катастрофа, чтобы люди начали действовать. Темза кипела под июльским солнцем, источая смерть. Парламент задыхался в собственных залах. И только тогда город нашёл силы измениться.
Вопрос Майкла Фарадея остался в истории. Тот самый, что он задал, глядя на коричневую воду: "Сколько ещё можно ждать?"
Лондону потребовалось триста лет загрязнения, три эпидемии холеры и одно невыносимое лето, чтобы дать ответ.