Я услышал эту фразу ещё в поезде:
— В Абхазии работать не любят. Там все живут на туристах.
Сказали это легко, будто речь шла о погоде. И так же легко добавили:
— Сами увидишь.
Я не люблю такие разговоры. В них всегда слишком много уверенности и слишком мало знания. Но тогда я промолчал. Просто смотрел в окно, как горы постепенно вырастают из тумана, как солнце цепляется за склоны, будто не хочет уходить за горизонт.
Абхазия встретила меня запахом моря, влажным воздухом и старыми домами с балконами, где сохло бельё. Здесь не было спешки. Люди шли спокойно, разговаривали негромко, здоровались друг с другом, будто знали всю жизнь.
В первый же день я зашёл в маленькое кафе у дороги. Деревянные столы, выцветшие занавески, старая плитка на полу. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, худенькая, с уставшими глазами и доброй улыбкой.
— Садись, сынок. Сейчас суп горячий налью.
Я поблагодарил и сел у окна. Через пару минут она принесла тарелку фасолевого супа, кусок домашнего хлеба и кружку чая.
— Это за счёт дома, — сказала она просто.
— Почему?
— Потому что гость.
В её словах не было ни пафоса, ни желания понравиться. Просто правило жизни.
Пока я ел, в кафе заходили люди. Кто-то брал хлеб, кто-то кофе в пластиковом стаканчике, кто-то просто останавливался поговорить. Все здоровались с хозяйкой по имени.
— Мариам, как мама?
— Мариам, сын вернулся?
— Мариам, держись, всё будет хорошо.
Когда поток людей стих, я не выдержал и спросил:
— А правда, что здесь работать не любят?
Она посмотрела на меня долго. Не сердито. Скорее грустно.
— Кто тебе такое сказал?
— Говорят… туристы, знакомые.
Мариам села напротив, вытерла руки полотенцем.
— Хочешь, я тебе покажу, как здесь «не работают»?
На следующий день она подняла меня в пять утра.
Ещё было темно. В горах лежал туман, петухи кричали где-то далеко. Мы пошли по узкой улице к дому её брата.
Во дворе уже горел свет. Мужчины месили тесто в больших корытах, женщины раскладывали лепёшки на досках, дети носили дрова к печи.
Руки в муке, лица сонные, но никто не жаловался.
— Мы печём хлеб для трёх деревень, — сказала Мариам тихо. — Каждый день. Без выходных.
Огонь в печи гудел, лепёшки вздувались, становились румяными, пахли так, что кружилась голова.
— А потом все разойдутся на свои работы, — добавила она. — Кто в сад, кто на рынок, кто на стройку, кто на море лодки чинить.
После хлеба мы пошли выше в горы. Там старик с седой бородой копал землю мотыгой.
— Это мой отец, — сказала Мариам. — Ему семьдесят три. Он сам не может без работы. Говорит, если сидеть — быстрее умрёшь.
Дальше женщины собирали мандарины в корзины. Их пальцы были в царапинах, ногти в земле, но лица светились.
— Это на продажу, — пояснила Мариам. — Туристы думают, что фрукты сами растут и сами в ящики прыгают.
Мы спустились к морю. Там мужчины вытаскивали лодки на берег, чинили сети, разбирали улов.
Один из них улыбнулся мне:
— Турист?
— Да.
— Ну вот и скажи потом, что видел.
К обеду я уже не чувствовал ног. А они работали так каждый день.
— Но ведь многие говорят, что живёте на дотации, — осторожно сказал я.
Мариам вздохнула.
— Деньги могут прийти. А хлеб всё равно нужно печь. Дети всё равно хотят есть. Дома всё равно надо чинить. Земля всё равно требует рук.
Вечером мы снова были в её кафе. Она стояла у плиты, помешивала соус, нарезала овощи, принимала заказы.
— Ты когда отдыхаешь? — спросил я.
Она рассмеялась.
— Когда сплю. Иногда.
Позже к нам подсел её брат — тот самый, что пёк хлеб.
— Люди думают, если мы не бегаем, как в больших городах, значит, ленивые, — сказал он спокойно. — Но мы просто живём по-другому. Мы работаем с рассвета, а вечером сидим с семьёй. Мы не кричим о своей усталости.
Он посмотрел на море, которое темнело за окнами.
— Наш труд не всегда видно. Но без него здесь никто не выживет.
В последующие дни я замечал то, что раньше не видел.
Женщину, которая каждое утро мыла улицу перед домом.
Мальчишек, помогавших старикам носить воду.
Мужчин, которые строили дом соседу всем двором.
Девочек, которые после школы шли на рынок помогать матерям.
И никто не считал это подвигом. Это просто жизнь.
Однажды я услышал, как турист ругался в магазине:
— Почему так медленно обслуживаете?!
Продавщица опустила глаза, молча продолжила взвешивать фрукты.
Я вдруг понял: они не медленные. Они просто не ломают себя ради чужой спешки.
Перед отъездом я снова зашёл к Мариам.
— Теперь ты понял? — спросила она.
— Понял. И мне стыдно, что раньше верил словам, а не людям.
Она улыбнулась мягко:
— Слова легче, чем дорога. А истина всегда в живых глазах.
Когда поезд тронулся, я смотрел на уходящие горы и думал о том, как легко навешивать ярлыки и как трудно увидеть настоящую жизнь.
Абхазия не ленивая.
Она просто трудится тихо.
Без крика.
Без показухи.
С рассвета до заката.
И, наверное, именно поэтому здесь так вкусно пахнет хлебом и так тепло смотрят люди.
Потому что за этим теплом — ежедневный труд.
Поезд унёс меня, но Абхазия не отпустила.
Она ехала со мной в запахе хлеба, в голосе Мариам, в мозолях на руках старика, в тихом плеске моря на рассвете. Я думал, что увёз воспоминания. Оказалось — увёз понимание.
Прошло несколько месяцев. Осень в моём городе была холодной, серой, злой. Люди бежали, толкались, ругались в маршрутках, жаловались на жизнь, на работу, на власть, на цены, на усталость.
И всё чаще я ловил себя на мысли: они жалуются больше, чем те, кто действительно трудится до изнеможения.
Однажды в магазине за спиной кто-то сказал:
— Да в той Абхазии никто работать не умеет, только туристов обдирают.
Я обернулся.
— Вы там были?
— Нет. Но все знают.
И вот это «все знают» вдруг показалось мне страшнее любой лжи.
Я рассказал. Про Мариам. Про хлеб на рассвете. Про старика с мотыгой. Про лодки у моря. Про женщин с корзинами мандаринов.
Сначала слушали скептически. Потом тише. Потом задумчиво.
— Ну… может, не все такие, — пробормотал мужчина.
И это было уже победой.
Через полгода я снова поехал туда.
Зимой.
Туристов почти не было. Море было тёмным, тяжёлым, горы укутались снегом. Казалось, жизнь должна была замереть.
Но она кипела.
Во дворах кололи дрова.
В домах сушили хурму.
В сараях чинили инструменты.
Женщины вязали тёплые носки детям.
Мужчины латали крыши после дождей.
Мариам встретила меня как родного.
— Вернулся, сынок.
Она похудела, но глаза всё такие же добрые.
— Работы меньше зимой? — спросил я.
Она рассмеялась.
— Зимой её вдвое больше. Летом кормишь туристов. Зимой кормишь семью на весь год.
Она показала мне кладовую — банки с вареньем, соленья, сушёные фрукты, мешки муки.
— Всё своими руками.
В тот вечер у неё собралась семья. Большой стол, простая еда, разговоры, смех.
Её племянница, девочка лет двенадцати, тихо мыла посуду.
— Зачем ты ей даёшь работать? — спросил я.
Мариам посмотрела удивлённо.
— А как она научится жить?
И вдруг стало ясно: здесь труд — не наказание. Он часть любви. Заботы. Ответственности.
Ночью за окном завывал ветер. Я лежал под тяжёлым одеялом и думал, как сильно мы испортили слово «работа». Сделали его чем-то страшным, чем-то, от чего хочется сбежать.
А здесь от него не бегут. Его принимают как дыхание.
Утром мы пошли к морю. Рыбаки уже тянули сети.
Один из них узнал меня:
— Турист вернулся!
— Уже не турист, — улыбнулся я. — Почти свой.
Он хлопнул меня по плечу.
— Тогда помогай.
Я тянул мокрую сеть, руки замёрзли, спина ныла, но сердце было странно тёплым.
В сети блестела рыба, тяжёлая, живая.
— Вот она, наша зарплата, — сказал он. — Сегодня есть — хорошо. Нет — будем есть фасоль.
Без злости. Без обиды. Просто как факт жизни.
Позже я узнал, что у Мариам был трудный год. Муж умер давно, сын уехал на заработки и редко присылает деньги. Кафе зимой почти не приносит дохода.
— Почему не уедешь? — спросил я.
Она посмотрела на горы.
— Здесь мои родители похоронены. Здесь мои дети выросли. Здесь моя земля. Если я уеду, кто будет за ней ухаживать?
В её голосе не было пафоса. Только верность.
И я понял: труд здесь — это ещё и любовь к месту, где ты родился.
В последний день я помогал грузить дрова во двор соседки-старушки. Все вышли помогать. Никто не просил. Просто увидели — и пришли.
Когда всё закончили, старушка плакала.
— Спасибо вам, дети мои…
А мужчины смущённо отмахивались:
— Да что ты, бабушка.
Вечером Мариам тихо сказала:
— Вот поэтому мы и живём. Не богато. Но вместе.
Когда я снова уезжал, сердце сжималось.
Абхазия больше не была для меня точкой на карте. Она стала людьми. Руками в муке. Сетями в море. Землёй под ногтями. Тёплым хлебом на столе.
И каждый раз, когда теперь кто-то говорит:
— Там работать не любят…
Я отвечаю спокойно:
— Там работают так много, что у них нет времени доказывать это словами.
Там просто живут.
С рассвета.
С трудом.
С достоинством.
С теплом.
И если бы мир хоть немного научился у этих людей — он стал бы добрее.