– Вика, открой! Вода хлещет! Срочно!
Борис Семёнович колотил в дверь. Я слышала — за стеной что-то гудело, лилось.
– Вика! Ключ от подвала! Перекрыть надо!
Я стояла в коридоре. Смотрела на дверь. Не открывала.
– Вика! Я знаю, что ты дома! Машина во дворе!
Ключ от подвала висел у меня на крючке. Я — старшая по подъезду. Единственный ключ.
Борис продолжал колотить.
Я налила себе чай. Села на кухне. Включила телевизор погромче.
Пусть позвонит в управляющую компанию. Как советовал мне четыре года подряд.
***
Борис Семёнович переехал в квартиру сверху четыре года назад. Купил у старушки, которая умерла. Сделал ремонт.
Первый потоп случился через три месяца.
Я пришла домой с работы — с потолка текло. Обои в гостиной вздулись, на полу лужи.
Побежала наверх.
– Борис Семёнович, у вас течёт!
– С чего вы взяли, что у меня?
– Я на третьем этаже. Вы на четвёртом. Над нами — только вы.
– Может, крыша. Может, трубы в стене. Идите в управляющую компанию.
– У вас сейчас льётся! Проверьте!
– Не учите меня жить, женщина. У меня всё сухо.
Он закрыл дверь.
Вызвали комиссию. Сантехник поднялся к Борису. Тот не открыл. Через два часа — открыл.
– Ну, было немного воды. Кран плохо закрыл. Уже вытер.
Немного воды. У нас потолок промок насквозь. Ремонт — пятьдесят тысяч.
– Борис Семёнович, компенсируете?
– С какой стати? Докажите, что это из моей квартиры. Акт есть?
Акт был. Но в нём написано: "Предположительная причина — залитие с верхнего этажа". Предположительная. Не доказанная.
– Вот видите — предположительная. Идите в суд, если хотите.
Он улыбнулся и закрыл дверь.
Ремонт делали за свой счёт. Пятьдесят тысяч.
***
Второй потоп — через полгода. Ночью.
Я проснулась от звука капель. Дочка — ей тогда было девять — прибежала из детской.
– Мама, с потолка течёт!
Детская. Новые обои — наклеили месяц назад. Новый ламинат.
Побежала наверх. Три часа ночи.
Звоню. Колочу. Тишина.
Потом — шаги. Голос:
– Чего надо?
– У вас течёт! У нас потоп!
– Ночь на дворе. Утром разберёмся.
– Борис Семёнович, у нас детская заливается!
– Ваши проблемы.
Тишина.
Лёня — муж — хотел ломать дверь. Я остановила. Это уголовка.
Утром вызвали комиссию. Снова акт. Снова "предположительно".
Ущерб — семьдесят тысяч. Ремонт в детской.
– Борис Семёнович, это уже второй раз.
– И что? У меня стиральная машина потекла. Бывает. Это не умысел.
– Компенсируйте хотя бы часть.
– Идите в суд. Докажите — заплачу. А так — не имею обязательств.
Не имеет обязательств. Мы — имеем. Платить за его "бывает".
***
Я начала считать. Привычка — работаю аналитиком.
Четыре года. Одиннадцать потопов. Не ошибка — одиннадцать.
То кран не закрыл. То машинка потекла. То ванну переполнил. То трубу прорвало. То унитаз засорился.
Одиннадцать раз вода с его потолка — на мой.
Общий ущерб — триста сорок тысяч рублей. Три ремонта в гостиной. Два — в детской. Один — в спальне. Диван выбросили — промок насквозь, начал гнить.
Компенсация от Бориса Семёновича — ноль рублей.
Шесть актов от комиссии. Шесть "предположительно".
Два суда. Первый — проиграли. Не доказали причинно-следственную связь.
Второй — выиграли. Наняли независимого эксперта за свои деньги. Он доказал.
Суд присудил — восемьдесят тысяч.
Получили — сорок. Борис Семёнович оформлен пенсионером. Удерживают по чуть-чуть. Двадцать лет получать будем.
После суда он встретил меня в подъезде.
– Ну что, добилась своего, сучка?
Сучка. При дочке. Ей было двенадцать.
– Борис Семёнович, это вы залили нас одиннадцать раз.
– А ты стукачка. В суд побежала. Людей позоришь.
– Вы не платили добровольно.
– И не буду. Подавись своими копейками.
Он плюнул на пол. Рядом с моими ногами. И ушёл.
Через неделю у нашей двери исчез коврик. Новый, купила за три тысячи.
Ещё через неделю — кто-то нацарапал на двери слово. Грязное.
Камер в подъезде нет. Доказать — нельзя.
Лёня хотел пойти к нему. Я остановила.
– Он спровоцирует. Ты ударишь. Сядешь.
– Вика, это невозможно терпеть.
– Знаю. Но нет вариантов. Закон на его стороне.
Четыре года. Одиннадцать потопов. Ноль извинений. Ноль рублей компенсации. Хамство, угрозы, плевки.
И мы — терпели.
***
В декабре выбрали новую старшую по подъезду. Меня.
Прежняя — восьмидесятилетняя Антонина Павловна — попросила.
– Вика, я уже не могу. Ноги не ходят. Возьми ключи.
Ключи от подвала, от электрощитовой, от чердака. Запасные ключи от всех квартир — на случай аварии.
Я взяла.
Борис Семёнович узнал. Встретил в подъезде.
– О, теперь ты главная? Смотри, не зазнавайся.
– Борис Семёнович, я просто храню ключи.
– Знаю я таких. Власть получила — и давай командовать.
Он ушёл.
Я стояла и думала: что он имел в виду?
Через неделю поняла.
***
Субботнее утро. Февраль. Мы завтракали.
Стук в дверь. Громкий, настойчивый.
Лёня открыл.
Борис Семёнович. Бледный. Мокрый.
– Ключ от подвала! Срочно! Трубу прорвало!
– Какую трубу?
– У меня! Гибкая подводка лопнула! Вода хлещет!
Я вышла в коридор.
– Борис Семёнович, позвоните в управляющую компанию.
– Они через час приедут! Мне сейчас надо! Перекрыть стояк!
– Я не имею права давать ключи посторонним.
– Какой посторонний?! Я сосед!
– Вы мне четыре года говорили: идите в управляющую компанию. Вот и вы — идите.
Он смотрел на меня. Не верил.
– Вика, ты... ты серьёзно?!
– Абсолютно.
– У меня квартиру заливает!
– Бывает.
Он замер. Узнал свои слова.
– Вика, это... это другое!
– Почему? Когда у меня текло — "бывает, это не умысел". Когда у вас — "другое"?
– Там ущерб огромный будет!
– У меня был ущерб триста сорок тысяч. Вы заплатили ноль.
– Вика!
– Борис Семёнович, идите домой. Спасайте что можете.
– Ты... ты за это ответишь!
– Возможно. Как и вы — за одиннадцать потопов.
Я закрыла дверь.
Он колотил ещё минут десять. Кричал. Угрожал.
Потом — тишина.
Лёня смотрел на меня.
– Вика, может...
– Нет.
– Там реально льёт.
– Четыре года, Лёня. Четыре года он нас топил. И хамил. И плевал. И дверь царапал.
– Я знаю.
– Вот пусть теперь почувствует.
Мы сидели на кухне. Молчали.
Через полтора часа приехала аварийка. Перекрыли воду. Я открыла подвал — молча, без комментариев.
Поднялась к Борису Семёновичу. Дверь была открыта.
Там было... мокро. Очень мокро.
Ламинат вздулся. Обои отклеились. На кухне — потолок провис.
Зина — его жена — сидела на табуретке и плакала.
Борис Семёнович стоял посреди комнаты. Смотрел на стены.
Увидел меня.
– Довольна?
– Нет, Борис Семёнович. Не довольна. Мне не приносит радости чужое горе.
– Ты могла открыть!
– Могла. Как и вы — могли не хамить. Могли извиниться. Могли заплатить. Четыре года.
– Это... это бесчеловечно!
– Одиннадцать потопов — это человечно? Плевок у моих ног при ребёнке — человечно? Слово на двери — человечно?
Он молчал.
– Борис Семёнович, я сделала ровно то, что делали вы. Не открыла дверь. Сказала "звоните в управляшку". Это ваши методы.
Я развернулась и ушла.
Руки дрожали. Сильно.
Но внутри — пусто. Холодно. Справедливо.
***
Прошёл месяц.
Борис Семёнович сделал ремонт. За свой счёт. Сто восемьдесят тысяч — слышала от соседей.
Теперь здоровается. Молча кивает. Глаза отводит.
Зина подошла на прошлой неделе.
– Вика, простите его. Он... он понял.
– Зина, я не держу зла.
– Он больше не будет. Правда. Все краны поменял. Машинку проверил. Трубы новые поставил.
Все краны поменял. После того, как затопило его.
Четыре года я просила — проверьте трубы. Четыре года — "не ваше дело".
– Зина, я рада, что он понял.
– Вика, но то, что вы сделали... это было жестоко.
– Возможно. Но по-другому он не понимал.
Она молча ушла.
Соседи разделились.
Антонина Павловна — за меня. Говорит: правильно, давно заслужил.
Толик с первого этажа — против. Говорит: человек тонул, надо было помочь, это закон.
Лёня говорит — поддерживаю. Четыре года он нас терроризировал.
Дочка — ей уже тринадцать — сказала: "Мам, он получил то, что заслужил".
Не знаю, рада ли я, что она так думает.
Я лежу вечером, смотрю в потолок.
Четыре года. Одиннадцать потопов. Триста сорок тысяч ущерба. Ноль извинений. Плевки, угрозы, царапины на двери.
И один раз — закрытая дверь.
Я мог
ла открыть. Дать ключ. Помочь перекрыть воду.
Могла.
Он бы сказал "спасибо" и завтра снова затопил.
А так — понял. За один раз понял то, чего не понимал четыре года.
Иногда, чтобы человек услышал — нужно говорить на его языке.
Его язык — "это ваши проблемы".
Вот я и ответила на его языке.
Перегнула я?
Или по-другому он бы никогда не понял?