— Ты уже не в том возрасте, чтобы с нами путешествовать. Ты слишком стара, мам. Просто присмотри за домом, а мы отдохнем.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как предгрозовая духота. Мой сын, Дима, говорил это, не глядя мне в глаза, поправляя зеркало заднего вида. Лариса, невестка, уже сидела на переднем сиденье, уткнувшись в телефон, и лишь бросила через плечо что-то вроде: «Да, Галина Петровна, вам ведь и самой тяжело будет. Перелет, жара, гостиницы... А тут цветы, огород. Мы на связи».
— Ты ведь и так всё время дома, — добавил внук, даже не оторвавшись от планшета.
Они уезжали веселые, на взводе, в предвкушении. Рыба, пляж, солнце — всё впереди. Сели в свой черный минивэн, хлопнули дверями. Шутки шутили, радовались свободе. А я стояла у калитки, в старом домашнем халате, и молча махнула им рукой. Даже не знаю, зачем. Так, по привычке, наверное. Они моего лица уже не видели, да и не смотрели. Им было все равно.
«Полей цветы и дважды проверяй входную дверь», — это было последнее напутствие. Как будто я у них домоработница. Надежная, проверенная временем, но совершенно ненужная в празднике жизни. Я закрыла калитку, когда пыль от колес улеглась, и вернулась в пустой дом. Тишина в комнатах звенела.
На следующее утро я вышла к почтовому ящику за газетами. Среди рекламных листовок лежал плотный белый конверт. Я не сразу поняла, что это, а когда открыла, ноги подкосились. Это было письмо из турфирмы. Подтверждение бронирования. Афины. Два взрослых, двое детей. Места в самолете рядом. Вылет через три дня.
Всё чистенько, аккуратно. Только моего имени там, конечно, не было. И быть не могло.
Я стояла посреди кухни, смотрела на эти бумаги. Минуту, может, две. Будто это что-то чужое, подброшенное. Не про меня и не про мою семью. Они сказали, что едут на дачу к друзьям, где-то под Тверь. «Бюджетный отдых», — вздыхал Дима. А тут — Греция. Пять звезд.
Потом я молча поставила чайник. Сделала себе крепкий, черный, как люблю, без сахара. У нас, у женщин моего возраста, есть такой рефлекс: если в груди будто что-то ударило, мы чай делаем и ждем, пока руки перестанут дрожать. Но руки не переставали. Обида — она ведь не сразу приходит жгучей болью, сначала она приходит холодом.
Я потянулась к старой адресной книжке, где у меня записаны все телефоны, нашла номер турфирмы, указанный в бланке. Пальцы не слушались, попадали мимо кнопок.
— Алло, — голос мой звучал хрипло, пришлось откашляться. — Я бы хотела отменить билеты. Номер брони...
На том конце девчонка-оператор сразу насторожилась, голос стал профессионально-участлвым:
— А по какой причине аннуляция? У вас вылет совсем скоро, штрафы будут минимальные, но все же...
— Простите, просто отмените. По семейным обстоятельствам.
Повисла пауза. Потом тихо, с опаской:
— Хорошо, сейчас оформлю возврат средств на карту плательщика.
— Нет, — перебила я неожиданно твердо. — Оформите возврат на депозит. И переоформите один билет. На мое имя.
Я продиктовала данные. Оператор что-то щелкала на клавиатуре, уточняла, удивлялась, но делала. Я знала, что доступ к счету у меня есть — Дима сам оформил на меня доверенность год назад, когда они покупали квартиру и нужно было возиться с документами. Он, наверное, и забыл об этом.
Когда я положила трубку, в доме стало еще тише. Я села в кресло, где когда-то качала маленького Диму, и просто смотрела по сторонам. Все знакомо, все на месте. Фотография Павла, мужа моего покойного, там же, на камине. Улыбается, молодой, в форменной фуражке. Ушел он двадцать лет назад. Вот он бы такого не допустил. Нет, если бы Паша был жив, всё было бы по-другому.
Я в этом доме кем только не была. И женой, и медсестрой, когда свекровь слегла, и секретарем, и поварихой, и мастерицей. Всё чинила, всё решала. А последние лет десять — просто бабушка. Не Галина, не женщина, не мама, а просто функция. Бабушка, которая сидит тихо, всегда рядом, но на заднем плане, как старый торшер. Удобный, но никто не замечает, пока лампочка не перегорит.
Они думали, я буду ждать. Буду пересматривать фотки, которые они, может быть, пришлют в семейный чат, чтобы совесть свою успокоить. Голубое небо, ужин у моря, надпись «Скучаем по тебе, бабуль, жаль, что тебе тяжело летать».
Я снова посмотрела на билеты, которые теперь стали просто бумажками. Потом открыла ящик, где лежат документы. Паспорт был в порядке, заграничный, я его делала три года назад, когда Лариса заикнулась, что, может, возьмут меня в Турцию с детьми сидеть. Не взяли. Но паспорт остался. На сберкнижке у меня лежало больше восьмисот тысяч — «гробовые», как говорят соседки, плюс облигации. Долгов нет.
Никому я больше не нужна. Не по-настоящему.
Я купила билет в Афины. Одно место. Ближе к проходу, чтобы можно было вытянуть ноги.
Потом позвонила соседке, Тамаре.
— Тамар, ты бы не полила цветы? Я уеду ненадолго.
— Конечно, Галь, — отозвалась та, обрадовавшись поводу поговорить. — А куда это ты собралась? К сестре в Воронеж?
— Да так. Поездка небольшая. В Европу.
— Куда?! — Тамара аж поперхнулась.
— В отпуск, Тамара. В отпуск.
Я собрала маленький чемодан. Удобные ботинки, любимый платок и то синее платье, в котором была на поминках Павла. Не потому, что траур, а потому, что оно мне идет. Я тогда, глядя в зеркало в черной рамке, поняла, что я в нем выгляжу сильной, строгой. А потом забыла, как это — носить одежду, в которой чувствуешь себя настоящей женщиной, а не просто прислугой.
Вечером перед вылетом я вышла на крыльцо. Ветерок тихонько шевелил плющ, обвивающий перила. На улице стояла благословенная тишина, только редкая машина прошуршит шинами где-то вдалеке. Я села на скамеечку, вдохнула запах ночной фиалки и подумала: что они скажут, когда поймут? Приедут в аэропорт, подойдут к стойке регистрации, а им скажут: «Бронь аннулирована». Может, позвонят мне. Может, нет. Мне было все равно. Впервые за долгие годы мне было абсолютно все равно, что подумает мой сын. Я в этот раз не остаюсь.
Утро было тихое, ровное, серое. Я закрыла дом на два оборота, как велели, оставила Тамаре записку в почтовом ящике и спустилась по ступенькам. Не спеша, но твердо. Ни разу не обернулась на окна, за которыми прошла вся моя жизнь.
В аэропорту на меня посмотрели так, как обычно смотрят на пожилых людей, которые вдруг решили куда-то лететь сами, без сопровождения молодых. Улыбка натянутая, вежливая, с ноткой снисхождения.
— Приятного полета, мадам. Вам помочь дойти до гейта?
— Я справлюсь, — ответила я и пошла к выходу.
В одной руке чемодан на колесиках, в другой — посадочный талон. Держала я его крепко, как щит. Я не летала почти тридцать лет. Аэропорт казался огромной консервной банкой: стекло, металл, гул голосов, бесконечные объявления. Люди все куда-то спешат, бегут, путаются, толкаются сумками. А я шла спокойно, будто знаю, куда иду, хотя сердце колотилось где-то в горле. Это ведь самое главное — держаться уверенно, даже если внутри все дрожит. Мы, женщины, которые большую часть жизни были фоном, умеем это: улыбаться, держать спину и делать вид, что всё нормально, даже когда мир рушится.
В самолете я села у прохода. Наблюдала, как другие суетятся с ручной кладью, спорят, кто у окна, меняются местами. Место рядом долго было свободным. А потом сел мужчина, лет тридцати пяти, с кольцом на пальце и бесконечно усталыми глазами.
— Далеко летите? — спросил он вежливо, убирая ноутбук.
— Далеко, — ответила я неопределенно.
Он кивнул и больше не мешал, сразу надел наушники. Я это оценила. Почти весь полет я спала. Не крепко, а так, урывками, проваливаясь в забытье, чтобы не взорваться от напряжения. Иногда душевная боль становится такой острой, что единственный способ не расколоться на куски — это просто закрыть глаза и выключить мир.
Когда проснулась, капитан объявил снижение. За маленьким иллюминатором было море. Глубокое, синее, как на тех самых открытках, которые я никогда не получала. Вот тогда я и поняла: я правда сделала это. Я прилетела не за красивыми видами, не ради пляжа и загара. Я прилетела, потому что меня не позвали. Потому что меня посчитали отработанным материалом.
Афины встретили влажной жарой. Воздух был тяжелый, пряный. Я доехала на такси до маленькой гостиницы на тихой улочке, которую выбрала сама по интернету еще дома, пока пила тот самый чай дрожащими руками. Скромное место. Чисто, тихо, пахнет лимоном. Девушка на стойке регистрации говорила по-английски, но понимала мои жесты и называла меня «мадам», будто это титул.
Я занесла чемодан в номер, села на кровать и уставилась в пол. Не плакала. Просто сидела. Печаль — это не всегда слезы. Иногда это состояние, когда ты сидишь на краю чужой постели в чужой стране и вспоминаешь все те дни рождения, праздники, школьные каникулы, где ты была, но присутствовала как мебель. Чтобы было удобно. Чтобы было кому подать салат.
Вечером я заставила себя выйти. Нашла булочную в двух кварталах. Взяла немного свежего хлеба, сыра и маслин. Официант был вежливый, не торопил, принес воды. Я ела медленно, телефон специально не доставала из сумки. Всё равно никто не писал. Они, наверное, еще не поняли. Или думают, что это ошибка системы.
На следующее утро я проснулась рано. Свет в Афинах другой — мягкий, золотистый, но не слепящий, он словно обнимает. Я открыла ставни, впустила этот свет в комнату и впервые за много лет накрасила губы. Совсем чуть-чуть. Тот самый винный оттенок, что носила, когда жизнь еще не стала серо-бежевой, когда я была собой, а не «бабушкой Галей».
На стойке спросила у девушки:
— Подскажите, где тут нетуристическое? Что-то тихое, для души.
Она улыбнулась понимающе и написала на бумажке: «Анафиотика».
— Это старый район под Акрополем, очень уютный. Вам понравится.
Я пошла туда пешком. Улицы узкие, извилистые, дома белые, как кубики сахара. Коты спят на подоконниках, лениво щурясь на солнце. Цветы в глиняных горшках — герань, базилик. Кое-где штукатурка облупилась, открывая старый камень, но от этого становилось только душевнее. Я шла медленно, впитывая запахи жасмина, кофе и пыли. Никто не смотрел на меня с жалостью, никто не говорил: «Вам уже тяжело, посидите дома». Я просто была частью этого утра, и этого оказалось достаточно.
Села на скамейку у каменной стены, смотрела, как мимо проходят молодые пары с рюкзаками, смеются, фотографируются. Они были громкие, живые, а я просто сидела и дышала. И никто не мешает, никто не объясняет, как мне жить и что мне по силам.
Вспомнила Алёнку, внучку. Шестнадцать лет, всегда в телефоне, с высунутым языком на фото, с какими-то фильтрами и блестками. Представила, как бы она посмотрела на меня сейчас — одну, в Греции, с накрашенными губами. Наверное, посмеялась бы. Или закатила глаза: «Ну ты даешь, ба».
Я достала открытку, купленную в лавке по пути. Писать никому не собиралась, но пальцы будто сами потянулись к ручке.
«Дорогая Аля, угадай, где я? В Греции. Море тут синее, как чернила в моей старой ручке. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Обнимаю, бабушка».
Я не писала ни Диме, ни Ларисе. Им пока и не надо. Почта оказалась рядом с кафе. Я опустила открытку в желтый ящик и села на террасе заказать кофе. Пила его медленно, смакуя каждый глоток, как когда-то в молодости, когда удавалось урвать полчаса тишины, пока весь дом спал.
На третий день за завтраком в пансионате я сидела за маленьким столиком у окна. Кофе, свежий хлеб, сливочное масло. Всё просто, всё неспешно. А за соседним столиком сидела женщина примерно моего возраста. Волосы седые, убраны в аккуратный пучок, очки на цепочке. Взгляд у нее был как у бывшей учительницы — строгий, сканирующий, но внимательный.
Она посмотрела на мой тост и вдруг сказала на чистом русском:
— Масла много кладете. Вредно для сосудов.
Голос у нее был не злой, а какой-то констатирующий. Я подняла глаза, встретилась с ней взглядом и, неожиданно для самой себя, усмехнулась:
— Лучше много, чем мало. В моем возрасте уже можно не экономить на удовольствиях.
Она кивнула, оценив ответ.
— Справедливо. Раиса.
— Галина.
Так мы и познакомились. Раиса оказалась пенсионеркой, бывшим завучем из Липецка. Сказала сразу: «Вдова», как будто печать в паспорте поставила, отсекая лишние вопросы. Была в ней спокойная уверенность женщины, которая давно живет одна и привыкла рассчитывать только на себя. Она не пыталась понравиться, не суетилась.
Мы стали гулять вместе. Без плана, просто бродили по утрам, пока не стало слишком жарко. Мне нравилось, как она смотрит на мир. Не как туристка, бегающая за достопримечательностями для галочки, а как наблюдатель. Замечала детали: красивую дверную ручку в форме льва, смешную собаку, спящую у статуи, необычный цвет ставней.
Однажды за обедом, под полосатым навесом, с бокалом холодного белого вина, она рассказывала про своих учеников.
— Самых вредных я, честно говоря, и любила больше всех, — призналась она, крутя ножку бокала. — В них жизни больше. А отличники... они часто скучные, удобные.
Я рассказала про свой огород, про помидоры, которые в этом году никак не хотели краснеть, хоть я с ними и разговаривала. Она засмеялась. Потом спросила прямо:
— А семья у вас есть?
Я помолчала, глядя на запотевший бокал.
— Есть. Только им кажется, что мне лучше дома сидеть. Что в моем возрасте летать — это уже блажь и риск.
— Прямо так и сказали?
— Прямо так. «Ты старая, посиди с домом».
Раиса не ахнула, не стала причитать «какой кошмар». Она просто сделала глоток вина и пожала плечами:
— Ну, значит, они ошиблись. Раз вы здесь.
Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала о всех тех годах, когда я была «на месте». О праздничных столах, которые я накрывала трое суток, а сама даже поесть не успевала, только тарелки меняла. О поездках, которые я оплачивала со своих сбережений, чтобы «помочь молодым», но меня в них никто не звал. Сколько раз я говорила себе: «Они просто заняты, у них своя жизнь, ты же нужна здесь, ты тыл». А на деле я была просто удобной. Бесплатное приложение к недвижимости.
На утро Раиса постучала в мою дверь. В руках карта, лицо озорное, глаза блестят за стеклами очков.
— Флоренция! — объявила она. — Тут недалеко, если самолетом, а можно и поездом с пересадками, но долго. Всю жизнь мечтала попасть в Уффици. А вы?
Я задумалась. А почему нет? У меня нет огорода, который засохнет без полива (Тамара польет), нет внуков, которых надо встречать из школы.
— Поехали, — сказала я.
И мы купили билеты. Две женщины за семьдесят, срывающиеся с места, как студентки-прогульщицы.
Во Флоренции было шумно и прекрасно. Мы поселились в старой гостинице с скрипучей деревянной лестницей. Наш номер был крохотный, но с балкончиком, выходящим на черепичные крыши. Раиса сразу заявила:
— Я хочу увидеть Боттичелли и купить себе что-нибудь абсолютно непрактичное.
В Уффици была очередь, но мы выстояли. Перед «Рождением Венеры» я стояла долго. Не было того восторга, о котором пишут в книгах, было другое чувство — узнавания. Красота — она не громкая. Она просто случается, и ты вдруг понимаешь, что стоишь, и горло сдавило, а объяснить не можешь.
Позже, в маленьком ресторанчике, я машинально достала телефон. Экран был черным от уведомлений. 24 пропущенных вызова. 14 сообщений от Ларисы, остальные от Димы. Я не прослушала ни одного. Просто пролистала список.
«Где ты?», «Всё в порядке?», «Мы в аэропорту, брони нет, что происходит?», «Мама, возьми трубку!».
И последнее — голосовое от сына. Я нажала на воспроизведение. Голос Димы был усталым и раздраженным:
— Мам, перезвони немедленно. Дети переживают. Мы думали, ты дома, а соседка говорит, ты уехала. Это что, шутка такая старческая? Мы потеряли деньги за билеты!
Я смотрела на экран и пыталась понять, что я чувствую. Не злость. И даже не обиду. А какую-то стеклянную дистанцию. Как будто между мной и этим голосом появилось огромное пространство, заполненное воздухом Флоренции.
— Что там? — спросила Раиса, намазывая паштет на хлеб.
— Сын. Волнуется о деньгах.
— Ну, это нормально для их поколения, — философски заметила она. — Деньги счет любят. А про тебя спросил?
— Спросил. Сказал, что это «старческая шутка».
Раиса хмыкнула и подлила мне вина.
— За шутки. И за то, чтобы они были смешными для нас, а не для них.
Мы поехали дальше. Лиссабон. Город на холмах, вымощенный черно-белой плиткой. Здесь пахло океаном и жареными каштанами. Раиса немного приболела — поднялась температура, ломота.
— Ерунда, — отмахивалась она, лежа под одеялом. — Иди гуляй, Галя. Не сиди со мной, ты не сиделка.
— Я знаю, — ответила я, заваривая ей чай с лимоном, который добыла на кухне отеля. — Но я останусь. Не потому, что должна, а потому что хочу.
Я читала ей вслух какой-то детектив, купленный на вокзале. Раиса уснула, а я вышла на балкон. Телефон снова завибрировал. Сообщение от Ларисы:
«Это уже не смешно, Галина Петровна. Мы не знаем, что сказать детям. Вы добились своего, испортили нам отпуск. Возвращайтесь».
Я написала ответ. Первый за всё время.
«Я не портила ваш отпуск. Я устроила свой. Ключи у Тамары».
И выключила телефон.
Лиссабон вылечил нас обеих. Раису — от простуды, меня — от чувства вины. Мы слушали фаду в маленьком кабачке, где пела женщина с голосом, похожим на старый бархат. Она пела о тоске, о разлуке, но в этом не было безнадежности, только сила.
— Куда дальше? — спросила Раиса, когда мы паковали чемоданы.
— Севилья, — сказала я, глядя на карту в телефоне. — Хочу тепла. Настоящего.
Севилья была как раскаленная сковородка, но нам нравилось. Мы купили веера и шляпы. Я нашла на рынке ярко-желтый платок, цвет одуванчиков. Раньше бы не надела — «не по возрасту», «слишком ярко». А тут повязала на шею и пошла.
В один из вечеров, когда мы сидели в парке у фонтана, телефон пискнул. Сообщение в мессенджере. Не от взрослых. От Алёнки.
«Ба, привет. Ты где? Родители бесятся, говорят, ты в секту попала. А я видела твою фотку в ватсапе, где ты на аватарке в шляпе. Ты крутая. Позвони, если можешь. Я скучаю».
У меня защипало в глазах. Я нажала кнопку вызова.
— Алло? Бабушка! — голос внучки зазвенел в трубке.
— Привет, моя хорошая.
— Ты правда в Испании? Мама говорит, ты сошла с ума.
— Нет, Аля. Я просто вспомнила, что я тоже человек.
— Слушай, — она понизила голос, видимо, чтобы родители не слышали. — Это правильно. Они тебя совсем... ну, ты поняла. Заездили. Я бы тоже сбежала. Ты скоро вернешься?
— Не знаю, милая. Пока не готова.
— Ладно. Ты только фотки присылай. Мне. В личку. Я никому не покажу.
Мы проговорили минут пятнадцать. О школе, о мальчике, который ей нравится, о том, что она хочет поступать в художественный, а отец против. Простые вещи, но настоящие. Без упреков, без требований. Я положила трубку и поняла: вот ради чего стоило уехать. Чтобы меня наконец-то услышали.
Последней точкой была Гранада. Величественная Альгамбра, горы на горизонте. Мы с Раисой сидели на стене старой крепости и смотрели на закат.
— А ты вернешься домой? — спросила она.
— Вернусь. У меня там дом. Мой дом. Не их.
— А они?
— А им придется привыкнуть к новой мне. Или не привыкнуть. Это уже их выбор.
Я вернулась через две недели. Зашла в квартиру, поставила чемодан в прихожей. Тишина. Никаких шариков, никаких плакатов «С возвращением». На столе записка от Ларисы: «Ключ под ковриком нашли. Забрали мультиварку, нам нужнее, ты все равно не готовишь теперь».
Я усмехнулась. Мелочность — это их черта, не моя.
Прошла неделя. Я жила своей жизнью: гуляла, читала, переписывалась с Раисой, которая укатила к себе в Липецк. Дима не звонил. Гордый. Или стыдно.
Однажды в дверь позвонили. На пороге стояла Алёнка. С папкой для рисования под мышкой.
— Мамы нет, — с порога заявила она. — Сказала: «Зачем тебе к этой эгоистке?» А я пришла. Покажешь фотки?
Я улыбнулась и распахнула дверь пошире.
— Заходи. Чай будешь? Черный, крепкий. И у меня есть настоящие испанские оливки.
Она зашла, смешно шмыгнув носом.
— Буду. Ба, а ты меня научишь так... ну, посылать всех и делать то, что хочешь?
— Научу, — пообещала я, обнимая ее худые плечи. — Но лучше учись этому сейчас, не жди до семидесяти.
Мы сидели на кухне, смотрели фотографии на моем телефоне. Алёнка нарисовала мой портрет: я в желтом платке на фоне Лиссабона. Линии были неуверенные, но глаза... Глаза были живые. Не потухшие, как раньше.
Я повесила рисунок на холодильник, вместо старого календаря. Теперь я точно знала: жизнь не заканчивается, когда тебе говорят, что ты стара. Она заканчивается только тогда, когда ты сама в это веришь. А я больше не верю.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!