Продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Униженные и оскорблённые» автора Фёдор Михайлович Достоевский
Часть первая. Встреча
Прошло десять лет с тех событий, что навсегда изменили мою жизнь. Я, Иван Петрович, доживал свои дни в маленькой комнатке на Васильевском острове, забытый всеми, кроме немногих верных друзей. Литературные мои труды давно уже не приносили ни славы, ни денег, а чахотка, подточившая моё здоровье ещё в молодости, теперь окончательно овладела моим телом.
В ту осень, особенно промозглую и тёмную, я слёг окончательно. Добрый доктор Крестьян Иванович, всё ещё навещавший меня по старой памяти, настоял на моём переводе в больницу для бедных на Выборгской стороне. «Там за вами присмотрят, голубчик, — говорил он, качая седой головой, — а здесь вы просто пропадёте в одиночестве».
Больница эта, содержавшаяся на пожертвования благотворителей, представляла собой длинное серое здание с высокими потолками и узкими окнами. Палаты были переполнены страждущими всех сословий, объединёнными общей бедой — нищетой и болезнью. Сёстры милосердия, молодые женщины в тёмных платьях и белых передниках, неустанно сновали между койками, облегчая страдания умирающих.
Одна из них привлекла моё внимание с первого же дня. Невысокая, худенькая, с бледным лицом и огромными тёмными глазами, она двигалась бесшумно, словно тень. Что-то неуловимо знакомое было в её облике, в том, как она склоняла голову, слушая бред горячечных больных, в её тонких руках, поправлявших подушки с какой-то особенной нежностью.
— Как зовут эту сестру? — спросил я у санитара, дюжего мужика с добродушным лицом.
— Елена Николаевна, — ответил он. — Уж года три как при больнице. Сирота, сказывают, из благородных, да только судьба её не пожалела. Все её любят — и больные, и доктора. Ангел, а не человек.
Елена... Нелли... Сердце моё сжалось от внезапной догадки. Неужели это она — та самая девочка, которую я когда-то спас от Бубновой, которую полюбил как родную дочь?
Несколько дней я наблюдал за ней издали, не решаясь заговорить. Она изменилась — выросла, возмужала, — но в глубине её глаз я узнавал всё тот же затаённый страх, ту же недетскую печаль, что когда-то поразили меня в маленькой Нелли.
Однажды вечером, когда больница погрузилась в полумрак и только масляные лампы бросали дрожащие тени на стены, она подошла к моей койке.
— Вам нужно что-нибудь? — спросила она тихо.
Я посмотрел ей в лицо — и она узнала меня. Вижу, как изменилось её выражение, как дрогнули губы.
— Иван Петрович... — прошептала она. — Неужели вы?
— Нелли, дитя моё...
Она опустилась на край моей койки и заплакала — беззвучно, как плачут люди, привыкшие скрывать свои слёзы от мира.
Часть вторая. Исповедь
В последующие недели мы виделись каждый день. Нелли приходила ко мне в свободные минуты, и мы говорили — о прошлом, о настоящем, о тех, кого уже нет с нами.
Она рассказала мне свою историю. После смерти Наташиного отца, старика Ихменева, она осталась жить с Наташей и Алёшей. Но счастье их было недолгим. Алёша, так и не повзрослевший душой, запутался в долгах и однажды ночью бежал за границу, оставив Наташу с маленьким ребёнком. Наташа не пережила этого удара — она угасла за несколько месяцев, и Нелли снова осталась одна на свете.
— Я могла бы озлобиться, — говорила она, глядя в окно на серое петербургское небо. — Могла бы возненавидеть весь мир, как когда-то ненавидела. Но я вспомнила вас, Иван Петрович, вспомнила вашу доброту, и поняла: если в мире есть хоть один добрый человек, значит, мир стоит того, чтобы жить.
— И ты пошла в сёстры милосердия? Читать далее ->
#Достоевский #Униженные_и_оскорблённые #Нелли #продолжение #русская_классика #милосердие #Петербург