Кажется, что сама судьба иногда укладывает нас в постель с высокой температурой, чтобы мы наконец остановились и посмотрели на свою жизнь трезвым взглядом. Сквозь жар, озноб и ломоту в костях вдруг проступает истина, которую мы годами прятали за будничной суетой.
В то утро я проснулась от ощущения, что мое горло кто-то дерёт наждачной бумагой, а в глаза насыпали битого стекла. Это был уже третий день болезни. Температура не просто не спадала, она выматывала душу, тело стало тяжелым, чужим, и единственным желанием было лежать, свернувшись калачиком, и не двигаться. Но в нашей семье болеть разрешалось только одному человеку — моему мужу.
Стас уже час как проснулся. Он лежал рядом, и из его телефона на полную громкость неслись звуки какой-то дурацкой игры: взрывы, писк, бравурная музыка. Каждый этот звук отдавался в моей больной голове ударом молота.
Я повернулась к нему, чувствуя, как хрустят позвонки, и с трудом прохрипела:
— Стас... Стас, подай градусник, пожалуйста. Он на тумбочке с твоей стороны.
Муж даже не шелохнулся. Он демонстративно дернул плечом и отвернулся к стене, продолжая тыкать пальцами в экран. Я знала: он слышит. Прекрасно слышит. Просто ему плевать. Как всегда. Его равнодушие было холоднее моего озноба.
Пришлось вставать самой. Каждое движение давалось с боем. Пол качался под ногами, пока я брела на кухню. На часах было шесть утра. За окном висела непроглядная осенняя темень, сырая и неуютная. Я сунула градусник под мышку, обессиленно опустилась на табурет и, кажется, провалилась в тяжелое забытье.
Очнулась я от недовольного голоса над ухом:
— Эй, ну ты чего расселась? Завтрак что, сегодня отменяется? Я вообще-то на работу опаздываю.
Я с трудом разлепила глаза. На градуснике застыла цифра 38,7.
— У меня почти тридцать девять, Стас, — тихо сказала я, показывая ему ртутный столбик. — Мне очень плохо.
Он скривился, будто я предложила ему съесть лимон.
— Терпимо. Не умираешь же. Давай, шевелись, жрать охота.
Хотелось заплакать, но слез не было — их высушил жар. Я знала, что на работе мне тоже поблажек не будет. Большая часть коллектива разбежалась по отпускам, и мы, «старая гвардия», тянули лямку за троих. Начальник еще вчера позвонил и рявкнул в трубку:
— Лариса, даже не думай раскисать. Не выйдешь — лишу квартальной премии. Больничные твои мне не нужны, мне отчеты нужны.
А премия была нужна мне позарез. На днях позвонила мама: она снова потратила всю пенсию на какие-то чудо-аппараты из телемагазина, а на лекарства от давления не оставила ни копейки. Придется опять переводить ей, выкраивать из бюджета. У Стаса, как обычно, «задержки зарплаты». Удивительное дело: зарплату задерживают, а на новую удочку и прикормку для рыбы деньги всегда находятся.
Пока я, держась за столешницу, чтобы не упасть, взбивала яйца для омлета, муж крутился рядом. Он ворчал, как назойливая осенняя муха:
— Долго еще? Я так опоздаю. Ты масла мало льешь, опять пригорит. Хлеб почему не порезала?
В какой-то момент меня прорвало. Слабость вдруг сменилась вспышкой ярости.
— Подай аптечку! — рявкнула я так, что сама испугалась своего голоса.
Стас отшатнулся, вытаращив глаза:
— А еще что тебе надо? Сама возьми, не безрукая. Из-за твоей капуши я без нормального завтрака остался.
Я молча проглотила таблетку, запив ее водой прямо из-под крана. Горло обожгло холодом. Дожарила омлет, швырнула тарелку на стол.
— Ешь.
Стас вышел из ванной уже одетый, благоухающий одеколоном. Посмотрел на омлет, потом на меня — лохматую, красную, в старом халате.
— Ты это серьезно? — он брезгливо сморщил нос. — Вид у тебя, конечно... Аппетит отбивает. Ладно, на работе поем в столовой. Ты еще позже не могла приготовить?
Я открыла рот, чтобы ответить, высказать всё, что копилось годами, но он перебил, махнув рукой:
— Ой, всё! Не нужны мне твои оправдания. Вечно ты из себя жертву строишь. На что я вообще надеялся? Я пошел.
Входная дверь хлопнула, оставив меня в звенящей тишине.
Я стояла посреди кухни, опираясь руками о стол, и по щекам текли горячие слезы. Обида жгла сильнее вируса. Четыре года. Четыре года я живу в этом аду. Я вышла за него замуж не по любви, а потому что так решила мама. Она с детства контролировала каждый мой вздох, каждый шаг. «Надень шапку», «не дружи с этой девочкой», «поступай на экономический». Когда в институте я влюбилась в простого парня, художника, она устроила такой террор, давила на меня, шантажировала своим здоровьем до тех пор, пока мы не расстались.
А потом она «посватала» меня за Стаса.
— Он перспективный, Лариса! — твердила она. — Он из хорошей семьи! Его мать — моя лучшая подруга, мы тебя в обиду не дадим. За ним будешь как за каменной стеной.
Я, наивная дурочка, думала, что замужество станет моим спасением, побегом от маминого тотального контроля. Как же я ошибалась. Я просто сменила одного надзирателя на другого, еще более жестокого.
Стас оказался контролером похлеще мамы. Он не бил меня, упаси Боже. Синяки можно зафиксировать, побои можно предъявить. Он уничтожал меня морально. Он сразу заявил, что семейный бюджет должен быть в одних руках — в его. Он вычислил дни моей зарплаты и буквально караулил меня у проходной. Его крепкая рука сжимала мой локоть, и мы шли к банкомату.
— Снимай, — говорил он ласково, но с угрозой в глазах. — Нам на отпуск копить надо, на ремонт. У меня сохраннее будет.
Деньги он прятал дома. Думал, что он самый умный, что я не догадаюсь. Но я знала. Тайник был банальный — за батареей в нашей спальне, в вентиляционном коробе. Я видела, как он туда лазил. Знала, но боялась взять. Боялась скандала, боялась маминых упреков: «Развалила семью, неблагодарная!»
Но работа в тот четверг стала последней каплей. Все валилось из рук, буквы на мониторе расплывались.
— Ты что, пьяная? — громко спросил начальник, проходя мимо моего стола. Коллеги захихикали.
— Я заболела, Петр Семенович, — призналась я, чувствуя, как пылают уши.
— Смотри мне, коллектив не зарази! И учти: отчет не будет сдан — про премию забудь.
Вечером, когда я, шатаясь, выходила с проходной, меня догнала Даша. Молоденькая коллега, совсем девчонка, но с добрым сердцем.
— Лариса Ивановна, у вас все нормально? — она тронула меня за рукав. — Вы такая... потухшая. На вас лица нет.
И я вдруг разревелась. Прямо там, на улице, под моросящим дождем. Я рассказала ей всё. О муже, который считает каждую копейку, о свекрови, которая приходит с ревизией кастрюль, о маме, которая звонит только чтобы дать указания. Рассказала о том, как я задыхаюсь.
Даша слушала молча, не перебивая. А потом порылась в сумочке и тихо сказала:
— Лариса Ивановна, послушайте. У меня есть квартирка, бабушкина «однушка» на окраине. Я там не живу, сдавать пока не стала — руки не доходят ремонт сделать. Там чистенько, но бедненько. Хотите, поживите там? Пока не встанете на ноги, пока не решите, что делать.
Я смотрела на нее и не верила. Разве так бывает? Мы же почти чужие люди.
— Даш, я не могу... У меня и денег-то сейчас нет...
— Я серьезно, — она вложила мне в ладонь связку ключей и банковскую карту. — На карте немного, тысяч пятнадцать, это мои отпускные. Пин-код — год моего рождения, девяносто восьмой. Отдадите, когда сможете. Только одно условие: не возвращайтесь к нему сегодня. Переночуйте хоть где-то, подумайте. Обещаете?
Я кивнула, сжимая холодные ключи. В тот момент внутри меня что-то щелкнуло. Будто лопнула тугая пружина, которая сжималась годами.
Пятницу я кое-как доработала, превратившись в робота. В субботу Стас, видя, что я дома, решил, что болезнь — не повод для отдыха.
— Напеки пирожков, — заявил он. — С капустой и с мясом. Мама любит с капустой.
— Стас, я еле стою...
— Не выдумывай. Движение — жизнь.
Я пекла. Стояла у раскаленной плиты, обливаясь потом, и лепила эти проклятые пирожки. В какой-то момент он зашел на кухню, схватил горячий пирожок, откусил и тут же выплюнул прямо на пол.
— Ты что, дура?! Почему они так прут содой? Жрать невозможно! Ты совсем уже вкус потеряла?
Он размахнулся и запустил в меня надкушенным пирожком. Тот шлепнулся о мой халат, оставив жирное пятно.
Я медленно повернулась к нему. В руках у меня была тяжелая чугунная сковорода. Наверное, вид у меня был действительно страшный — безумные глаза, всклокоченные волосы, побелевшие костяшки пальцев на ручке сковороды.
Стас осекся. Он открыл рот, закрыл его, попятился и молча вышел из кухни.
А я выключила газ. Смахнула пирожки в мусорное ведро. Все до единого. Убралась и пошла спать. Впервые за годы я легла, не спросив разрешения, не дожидаясь, пока он уснет.
Проснулась я утром в воскресенье. Тишина. Голова была тяжелой, но мысли — кристально ясными. Стас сидел на кухне и пил чай.
— О, спящая красавица проснулась! — съязвил он. — Ты долго еще валяться собираешься? Я завтрак хочу. И вообще, сегодня мама приезжает, к двум часам. Наведешь порядок, приготовишь всё как обычно, по высшему разряду. Утку запеки, она любит.
— У меня температура третий день, Стас, — устало ответила я, прислонившись к косяку двери.
И тут он выдал фразу, которая стала финальной точкой. Тем самым рубиконом.
— Жена, мне до лампочки твоя температура, хоть третий день, хоть десятый. Мама сказала, что едет в гости, значит, ты обслужишь её по высшему разряду. Или... — он сделал паузу, многозначительно глядя на меня. — Или собирай вещи и проваливай. Мне обуза не нужна. Всё, я на рыбалку. Мужики ждут.
Он встал, взял снасти и направился к выходу. Дверь хлопнула.
А я стояла посреди коридора и улыбалась. Широко, искренне, впервые за четыре года.
— Собирай вещи? — прошептала я в пустоту. — Отличная идея, дорогой. Просто гениальная.
Я действовала быстро и методично, словно опытный диверсант. Достала три большие дорожные сумки. Собрала свою одежду — только самое необходимое и любимое. Обувь, косметику, белье. Потом прошла в спальню. Отодвинула тумбочку, просунула руку за горячую батарею, нащупала шаткую плитку и вытащила из тайника всё.
Там лежали плотные пачки купюр. Перетянутые резинками, они пахли пылью и жадностью моего мужа. Я пересчитала. Оказалось, там были практически все мои зарплаты за четыре года, плюс его заначки. Он думал, я не знаю. Он был так уверен в своей безнаказанности.
— Это компенсация, милый, — сказала я вслух, распихивая деньги по внутренним карманам сумок. — За моральный ущерб и работу домработницей.
Документы я нашла в его половине шкафа, под стопкой свитеров. Мой паспорт, диплом, свидетельство о рождении. Он прятал их, чтобы я не могла никуда деться. Наивный.
Билет на поезд я купила еще в пятницу, с Дашиной карты, через приложение. Поезд уходил сегодня, в шесть вечера.
В два часа дня раздался требовательный звонок в дверь. Свекровь. Пунктуальная, как немецкий поезд.
Я открыла дверь, изобразив на лице самую радушную улыбку, на которую была способна.
— Ой, Зинаида Петровна! Здравствуйте! Какая радость! — защебетала я. — Проходите, проходите скорее!
Свекровь, грузная женщина с вечно поджатыми губами, вплыла в квартиру, оглядываясь по сторонам в поисках пыли.
— А Стасик где? Рыбачит? Ну, пусть отдыхает, кормилец наш. А ты чего такая бледная? Надеюсь, утку поставила?
— Конечно, Зинаида Петровна! Вы проходите в зал, включайте телевизор, там ваш любимый сериал начинается. А я сейчас чайник поставлю, переоденусь только.
Она царственно кивнула и прошествовала в гостиную.
Я метнулась в прихожую. Сумки уже стояли наготове. Я накинула плащ, обулась, подхватила поклажу и тихонько выскользнула на лестничную площадку.
Дверь закрыла на оба замка. Ключ провернула дважды. Щелк-щелк. Этот звук был слаще музыки.
Свекровь сразу не поняла. Минут через пятнадцать, когда реклама закончилась, она начала звать меня. Потом дергать ручку. Потом стучать. Я слышала приглушенные крики:
— Лариса! Ты что, оглохла? Дверь заело! Открой немедленно!
Телефон в кармане завибрировал — она звонила. Я сбросила вызов и отключила звук.
— Ничего, — прошептала я, вызывая лифт. — Еды в холодильнике полно, вода есть, туалет работает. Сутки вполне переживет. Как раз до приезда любимого сыночка с рыбалки. Пусть пообщаются.
Я села в такси и посмотрела в окно. Город был серым, мокрым и неприветливым, но мне было все равно. Я чувствовала себя так, будто у меня выросли крылья. Я мысленно показала этому дому, этому городу и всей своей прошлой жизни язык и рассмеялась. Из-за туч на секунду выглянуло солнце, словно подмигивая мне.
...Стас вернулся в понедельник утром. Веселый, пропахший тиной и рыбой, он поднялся на этаж и еще от лифта услышал странный монотонный стук из своей квартиры.
— Мам? — он попытался вставить ключ, но дверь была заперта изнутри на задвижку (я знала, что этот замок можно открыть только изнутри, но если закрыть снаружи на нижний, то верхний он не откроет своим ключом, пока кто-то не повернет вертушку... хотя нет, я просто заперла её на все обороты и забрала ключи. Запасной комплект был только у меня, его ключи были с ним).
Нет, все было проще. Я заперла её на тот замок, от которого у него не было ключа — он его потерял месяц назад и все ленился сделать дубликат, пользуясь только нижним. А я не ленилась.
— Стас! Открой немедленно! — раздался истеричный вопль матери из-за двери. — Где эта дрянь?! Она меня заперла! Я тут сутки сижу! У меня давление!
Когда он, взломав личинку замка с помощью соседа и лома, наконец открыл дверь, мать вылетела в коридор красная, взъерошенная, похожая на фурию.
— Ты кого пригрел?! — орала она, лупя его сумкой. — Ты вообще свою жену воспитывать умеешь?! Она меня бросила здесь и ушла!
Стас, ничего не понимая, пробежал по квартире. Пусто. В шкафах — зияющие дыры. Ни платьев, ни пальто. Он ринулся в спальню, к батарее. Сердце упало куда-то в пятки.
Тайник был пуст. Абсолютно пуст. Там лежала только маленькая записка: «На лечение нервов. Целую».
— Деньги... — прохрипел он, сползая по стене. — Документы... Всё исчезло.
Он схватил телефон, трясущимися руками набрал тёще.
— Тамара Игоревна! Лариса у вас?
— Нет, я её неделю не видела, — рявкнула трубка. — А что случилось? Почему она трубку не берет?
— Она сбежала! Забрала все деньги и сбежала!
— Как сбежала? — взвизгнула тёща так, что Стасу пришлось отвести телефон от уха. — Ты что, совсем контроль потерял? Я же говорила: жестче с ней надо! Упустил девку! Ищи теперь!
Стас метался по квартире, как раненый зверь, названивал всем общим знакомым. Но никто ничего не знал.
А я в это время сидела в поезде, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Я пила горячий чай из подстаканника и куталась в казенный, колючий плед. Удивительно, но температура спала. Горло болело меньше. Или это просто душе полегчало?
Телефон в сумке вибрировал не переставая. Стас, мама, свекровь, снова Стас... На экране высвечивались их имена, требующие, угрожающие. Я достала сим-карту, сломала её пополам и выбросила в мусорный ящичек под столиком.
За окном мелькали поля, леса, маленькие станции с бабушками, торгующими пирожками. Я ехала к морю. В маленький южный городок, где когда-то давно, в другой жизни, отдыхала с родителями в детстве. Я помнила, что там есть недорогие пансионаты, которые работают круглый год. Там меня никто не знает.
Коллеге Даше спасибо за поддержку, но оставаться в городе было нельзя. Они бы нашли меня. Мама бы достала из-под земли, Стас бы караулил у подъезда. Мне нужно было исчезнуть.
Я сниму комнатушку у какой-нибудь бабушки. Найду работу — хоть посудомойкой, хоть горничной, хоть продавцом на рынке. Мне всё равно. Главное — это будет моя работа, мои деньги и моя жизнь.
Включив новый телефон, который купила на вокзале, я зашла в мессенджер. Там было одно сообщение от Даши: «Доехала? Как ты?»
Я быстро набрала ответ: «Еду. Живая. Свободная. Спасибо тебе, Дашка. Ты меня спасла».
Ответ пришел мгновенно: «Не благодари. Ты сама всё решила. Я просто дала пинок. Удачи тебе, Лариса! Не оглядывайся».
Я посмотрела в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в невероятные оттенки розового и золотого. Поезд ритмично постукивал колесами: «Сво-бо-да, сво-бо-да, сво-бо-да».
Красиво. Господи, как же красиво. Когда я в последний раз замечала красоту заката? Четыре года я жила в сером мире. Мире, где каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. Где я была никем — удобной функцией, послушной дочерью, безотказной женой.
Меня с детства учили терпеть. «Терпи, слюбится», «терпи, Бог терпел и нам велел», «не высовывайся». И знаете, что самое страшное? Я почти поверила. Я почти смирилась с тем, что я не достойна большего, что это болото и есть моя судьба.
Температура, наверное, была той последней каплей. Когда ты болеешь, твоя психологическая защита слабеет. Ты становишься уязвимым, и вся шелуха слетает. Ты вдруг видишь свою жизнь такой, какая она есть — без прикрас, без самообмана. Я увидела себя со стороны — забитую тетку в старом халате, в которую кидают едой — и ужаснулась.
Поезд мчал меня всё дальше от той жизни. Страшно? Безумно страшно. Я еду в никуда. Но в этом страхе была жизнь. Настоящая, пульсирующая жизнь, где я сама решаю, что мне делать и какой чай пить на завтрак.
— Собирай вещи, — вспомнила я слова мужа и усмехнулась отражению в темном стекле.
Спасибо за совет, дорогой. Я так и сделала. И это было лучшее решение в моей жизни.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!