Наша «коробка» — это Советский Союз в миниатюре, заваренный в сталь толщиной в ладонь. Дух тут царит самый что ни на есть кондовый, густой, как флотский мазут. Матрос-срочник, он ведь по природе своей существо двойственное, вроде кентавра, только вместо лошадиного крупа у него бесконечное желание что-нибудь свистнуть. Прощелыга он знатный: спирт из системы охлаждения топеды сольет так, что ни один датчик не пикнет, тушенку из НЗ сожрет в темноте трюма, урча от удовольствия, и совесть при этом даже не поморщится. Но политически — кремень, монолит. Бухтеть на «птюху» в бачке он может часами, кроя повара последними словами, а вот на Основы — ни-ни. Ленин в кают-компании — фигура неприкосновенная, стоит себе, прищурившись, как аварийный буй в тумане: обтекаем, заметен и абсолютно бесполезен в быту, но без него вся навигация к чертям полетит.
И вот что я вам скажу за флотское творчество. Это ведь не просто рисование от скуки, это чистая магия вуду, только с гербовой печатью Главпура. Наши замполиты рассуждают как заправские шаманы эпохи палеолита. Нарисуешь на стене пещеры бизона, проткнешь его воображаемым копьем — и вечером в котле будет мясо. Нарисуешь в «Боевом листке» отличника Сидорова, выведя ему челюсть как у римского легионера — и торпеда сама в цель пойдет, ведомая силой приказа, даже если Сидоров вчера этот самый пульт залил флотским чаем по самую коммутацию. Изобразил подвиг — значит, подвиг зафиксирован в пространстве и времени. Нарисовал порядок, чтобы канты на одеялах были как по линейке — и в трюме становится чисто, хотя там в это время крысы в нарды на сухари играют.
Посмотрите на дембельские альбомы. Это же иконы развитого социализма, выполненные с каким-то средневековым упорством. Там бархат, там калька, там золотая фольга, добытая путем сложных химических манипуляций. Если матрос рисует пейзаж, то это непременно Гаджиево, но почему-то в его воображении заполярные скалы обрастают пальмами, а над сопками светит солнце, как в Рио-де-Жанейро. Если натюрморт — то стол накрыт такой, какой нашему генсеку в лучшие годы не снился: шашлыки горой, коньяк рекой и бабы в ананасах. И плевать, что три года этот художник жрал бигус с комбижиром, от которого изжога пробирает до самых костей. На бумаге калорийность должна зашкаливать, иначе это не искусство, а протокол обыска.
А портреты? Себя «годки» изображают так, будто они — Шварценеггеры, срочно скрещенные с Юрием Гагариным. Форма сидит идеально, ни единой складки, грудь колесом, взгляд орлиный, устремленный в светлое капиталистическое завтра или хотя бы в сторону родного сельпо. В жизни он, может, упырь сутулый, от которого маслом за версту несет, а в альбоме — герой эпических сказаний. Это и есть высшая точка соцреализма: мы фиксируем не то, что видим, а то, как оно должно быть, чтобы боги флота и девки в далекой деревне остались довольны.
И никакого вам модернизма, упаси боже. Всё должно быть четко, как на фотографии в комсомольском билете. Каждая пуговица, каждая лычка прорисована с любовью заправского маньяка. Если бы к нам в кубрик занесло Пикассо и он бы изобразил лодку «в своем видении» — какую-нибудь кривую, треугольную и с глазом на рубке, — ему бы наш боцман второе ухо отрезал не раздумывая. Без наркоза и лишних сантиментов. Потому что искусство на флоте обязано быть понятным, сытным и героическим, как банка сгущенки с синей этикеткой.
Поймите главное: это не просто картинки. Это — формирование новой реальности. Взять хотя бы вахтенный журнал — вершину нашего литературного фэнтези. Сидит вахтенный в отсеке. У него помпа стучит так, будто сердце перед инфарктом, масло подтекает тонкой струйкой, температура в трюме ползет вверх, обещая веселую ночь. Реальность вокруг грязная, шумная и откровенно опасная. А что он пишет в журнал? Почерком каллиграфа, достойным летописца Пимена, он выводит: «Параметры в норме. Замечаний нет. Личный состав занимается самоподготовкой».
И происходит чудо. Как только чернила высыхают — магия вступает в силу. Для проверяющего из штаба, который сунет нос в журнал, помпа действительно перестает стучать. Масло не течет. В бумажном мире воцаряется абсолютная благодать. Мы тут все — лауреаты премии за лучшую фантастику. Если в журнале зафиксировано, что учения по борьбе за живучесть проведены — значит, мы все герои, даже если весь экипаж в это время дрых вповалку, прижавшись к теплым переборкам. Написанное пером не вырубить даже пожарным топором.
А «Наглядная Агитация»? Это же наш иконостас. Если труба в отсеке проржавела и сифонит — хороший замполит не зовет сварщика. Сварщик — это низкий материализм. Замполит берет плакат «Решения съезда — в жизнь! и вешает прямо поверх дыры. Течь не видна, идеологический фон выровнен, дух в очередной раз победил материю.
Но самый высокий полет, истинный Ренессанс — это дембельская форма. Тут матрос превращается в кутюрье, укушенного бешеной сорокой. Аксельбанты плетутся из бельевых веревок, вываренных в хлорке до ослепительной белизны. В погоны вставляются куски пластика, чтобы они стояли домиком, как крыша пагоды. Штаты обшиваются бархатом, нагло срезанным с командирского кресла в центральном посту. Бляхи стачиваются и полируются так, что в них можно бриться, не опасаясь порезов.
Зачем всё это? Да затем же, зачем первобытный охотник малевал себя победителем мамонта. Матрос едет домой. В его родных Нижних Котяхах никто не должен знать, что он полтора года драил гальюн и ловил подзатыльники от боцмана за медлительность. В этой форме он — адмирал Вселенной, покоритель бездны, властелин стальных чудовищ. Девки должны падать в обморок от одного блеска его пряжки. Он творит миф о самом себе, и этот миф для него важнее хлеба.
И попробуй ему скажи, что это безвкусно или что он похож на новогоднюю елку в портовом притоне. Обидится насмерть. Потому что он — художник, он так видит. Он три года провел в сером, тесном, железном мешке. И теперь его изголодавшаяся душа требует красоты. Пусть дикой, пусть колхозной, но яркой и кричащей.
Так что искусство на флоте — это не роскошь. Это единственный способ не сойти с ума среди бесконечных слоев шаровой краски. Мы тут все творцы. Просто у кого-то в руках кисть соболя, а у кого-то — ветошь, густо пропитанная солякой.