Утром Мауриций спустился в гараж, помялся у машины, но сесть в неё не решился, поехал субом, а в обед в офис пришли вигилы. Под удивлёнными, а то и злорадными, взглядами перегрина Мауриция Варду вывели к фургону и увезли в префектуру.
Когда профессионально-грозный чиновник префектуры развернул экран, у Мауриция онемел затылок. Вид сверху: по дороге вдоль реки едет грузовик с одной фарой, на обочине у реки — машина с погашенными огнями и крошечный полуголый человечек, скорчившийся за ней.
— Здесь почти ничего не видно... — запинаясь, сказал Мауриций и сразу, по глазам вигила, понял, что говорить этого не стоило.
— Грузовик ненадолго осветил вашу машину, перегрин Варда. Она была припаркована в водоохранной зоне, это привлекло дрон дорожной службы. Вы идентифицированы по регистрационному номеру автомобиля, биометрии и походке. Дрон провёл вас до вашего дома. Камеры на въезде в Аугусту и на спуске в подземный гараж подтвердили, что это были вы, Варда. Неужели за полгода проживания в Эквиции вы не уяснили, что единственная верная модель поведения в республике — открытость?
— Боги, я испугался!
В тяжёлом взгляде офицера не было ни грана понимания, и Мауриций поспешно добавил:
— Я был неправ, простите. Я конечно же ничего не отрицаю! Это было абсолютно неправильное решение, просто я растерялся... Что со мной теперь будет?
— Кажется, вы знаете это и без меня. В 22:43 вы искали ответ на этот вопрос в уголовном кодексе. Все запросы даже к загруженным базам данных фиксируются. Меру вашей ответственности определит суд. Скорей всего сыграют роль и отягчающие обстоятельства: это уже третье правонарушение, которое вы совершили в Эквиции, вы покинули место столкновения и попытались помешать следствию, сокрыв следы преступления.
Мауриций закрыл лицо руками. Жизнь стремительно катилась в Тартар. Чиновник поморщился.
— Ну перестаньте, Варда, ведите себя достойно будущего гражданина Эквиция! — смягчился он.
— Вы думаете это всё ещё возможно?
Мауриций с удивлением и надеждой посмотрел на чиновника.
— Все будет зависеть от вашего поведения на суде, от того, как вы примете заслуженное наказание. Стойкость и мужество, Варда! Впечатлите миграционную комиссию сената, и станете гражданином. После того, как искупите вину, конечно.
— Я искуплю!
— Я верю, Варда. Скоро к вам придёт общественный защитник, обсудите с ним линию защиты. Уведите! — крикнул он ждущему в коридоре вигилу. Мауриция увели, и чиновник смахнул дело Варды в ящик.
В душевой одежду забрали, после мытья и дезинфекции выдали оранжевую робу, хрустящую от свежести, и резиновые тапки, завели в камеру. Здесь пахло хлором и озоном, блестела светло-голубая плитка, как в переходах суба. В углу, за белой тряпичной ширмой, стоял стальной унитаз и такая же раковина. Мауриций залез на кушетку и зябко поджал босые ноги. Он знал, что температура в камере соответствует санитарным нормам — для Эквиция не было несущественных мелочей, — но его знобило. Радовало, что кушетка была одна. Встречаться с настоящими преступниками ему не хотелось.
Время шло. Квадрат света переполз с пола на дверь. За крашенным железом шаркали ноги, лениво переговаривались охранники. От их будничного трёпа мёрзли рёбра: казалось, что это монотонное глухое бормотание за толстой дверью, от которой нет ключа, будет всегда.
Впервые за всё время жизни в Аугусте Мауриций захотел домой, в комнату с ободранными обоями и треснувшим стеклом в форточке, с деревянной дверью, где из-под одного облупившегося слоя краски вылезает другой облупившийся слой, где горит свечка перед пожелтевшей пластмассовой фигуркой Иесуса, растерзанного львами на романской арене.
Жизнь растрепала всё, что там было, и впиталась в полированный шпон, масляную краску, вытертые ковры, а здесь жизни не было: новая хлопковая роба, идеальная плитка, безупречно стерилизованный металл унитаза, и среди всего этого — несовершенный тёплый человечек. Никогда Мауриций не чувствовал себя таким одиноким. Мама веровала, мама могла бы сейчас поговорить с Богом, а Маурицию говорить было не с кем.
С лязгом открылась дверь, и в камеру вошёл непривычно смуглый для романа человек в чёрном кителе с серебряными щитами в петличках. В руках он держал складной стул.
— Здравствуйте, я ваш защитник, советник Александридус, — сказал он.
Зализанными назад курчавыми волосами советник походил на афинских парней, развлекающих богатых приезжих дам. "Александридис", — подумал Мауриций, и его защитник сразу подтвердил догадку:
— Как узнал, что вигилы задержали земляка, сразу вызвался. Эллины своих в беде не бросают, — сказал он и перешёл на эллинский: — Ты ж, Вардас, из Афин, а я родился на Саламине. Эх, Афины, святая наша столица! Узкие улочки, белые стеночки... Здесь так не хватает этой душевной тесноты. — Советник подался вперёд, и Мауриция обдало перегаром.
— Вы пили? — спросил он.
Александридус виновато вздохнул:
— Есть грех. Брат из Салоник привёз рецину[1], здесь такую не купишь. Он у меня известный винодел. Ох, как же пьют наши дорогие земляки... Я уже и отвык. — Он снова перешёл на романский: — Ну, вернёмся к делу, Вардас.
— Я Варда, — поправил его Мауриций.
— Восторг неофита, — усмехнулся Александридус. — Что ж, Варда так Варда. Дела такие: доказательная база у керберов железная, не подкопаешься. Поэтому смело во всём признаёмся. Судьям в глаза смотрим прямо, подбородок вверх, плечи расправить. Этакий легионер перед стадом разъярённых бегемотов — тупой, но храбрый. Твою вину, Варда, отягощает попытка скрыть следы преступления, но я буду давить на эмоциональное состояние, вызванное твоим страстным желанием стать частью общества. Да, должен спросить: ты всё ещё гражданин Эллады, на этом основании я могу подать прошение на экстрадицию, тогда тебя будут судить в Афинах, а там суд — считай что и нет его. Сбитый романский пёс им нужен, как ослу панегирики[2]. Правда, о гражданстве, Варда, придётся забыть.
Мауриций яростно затряс головой:
— Я приму наказание, отсижу, отслужу, только бы в гражданстве не отказали.
Александридус посмотрел на него, как смотрят на неопасных душевнобольных: с жалостью и лёгким удивлением.
— "Литавр бой в сияньи меди твой разум помутил..." — продекламировал он. — Хочешь — получишь. Значит, тянуть не будем, запрошу заседание прямо на завтра.
Челюсть Александридуса поехала вбок, он зажмурился и с трудом удержал её на месте. Мауриций не хотел, чтобы его защищал пьяный адвокат, засыпающий на ходу, и он решился:
— Я могу попросить другого защитника? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Минуту, — поднял палец Александридус. Он распахнул дверь камеры и окинул взором пустой коридор. — Странно, здесь же должна стоять очередь из лучших адвокатов Эквиция, рвущихся защищать перегрина Варду, приехавшего из благословенной Эллады...
— Мой патрон может нанять...
— У тебя нет патрона, Варда, и работы нет. Ты уволен.
— Как?
— По закону. Если перегрин совершает правонарушение, работодатель имеет право уволить его в одностороннем порядке без предупреждения. Так что, Варда, единственный твой друг в Эквиции — это я, и я же единственные твои надежда и защита. Понял, Варда?
Слово "Варда" защитник говорил слишком часто, громко и резко, со злым удовольствием задиры, хлопающего по щекам забитого одноклассника. Мауриций и понимал, что разозлило Александридуса, и отказывался его понимать — если ты уже стал романом, зачем тащить за собой своё эллинское прошлое?
В кармане Александридуса завибрировал телефон.
— Да, — сказал он в трубку и сразу расплылся в улыбке. — Калиспера филе му! Перимене эна лепто... (Добрый вечер, дружище! Подожди минутку...[греч.]) — Брат, — пояснил он Маурицию. — Ну, мы с тобой всё обсудили, прошение я подам. Суд скорей всего завтра, тут всё очень быстро. Будь готов, а меня ждут.
Он вышел из камеры, оживлённо обсуждая по-эллински, сколько мяса брать на сувлаки[3], и сразу вошёл молодой охранник. Он был светлым романом, а не смуглым эллином, но чем-то очень напоминал Маркоса — прорастающей щетиной, колким и весёлым взглядом, походкой. Так упруго и ловко ходил когда-то брат, и всегда он подшучивал над подпрыгивающей походкой Мауриция, даже после того, как навсегда сел в инвалидное кресло. Они никогда не были близки, временами думалось: убил бы брата, но сейчас до жжения в носу Маурицию захотелось услышать его ехидный голос.
"Нужен Квинту зять-голодранец!" — крикнул кто-то из коридора.
"Это мы ещё посмотрим!" — охранник подмигнул Маурицию и с улыбкой сытого волка вышел за дверь. Мауриций уткнулся в стену, в пустой светло-голубой кафельный квадрат без единой трещинки в расшивке, и зябко подтянул колени.
[1] Рецина — греческое белое вино с сильным смолистым привкусом
[2] Панегирики — восхваления
[3] Сувлаки — греческие шашлыки