Галина приходила в парк к девяти. Не раньше — в восемь слишком пусто, и собственное присутствие становится заметным. Не позже — к половине десятого скамейка у пруда уже занята женщиной с коляской, а женщина с коляской разговаривает вслух сама с собой, обращаясь к младенцу, и это мешает.
Галина выбирала третью скамейку от входа. Не первую — там сквозит. Не вторую — слишком близко к урне. Третья стояла чуть в стороне, под старым клёном, и с неё открывался вид на три аллеи сразу. Наблюдательный пункт, как называла это про себя женщина, ни разу не произнеся вслух.
Жизнь в парке имела собственный распорядок, не зависящий от расписания Галины, но удивительным образом с ним совпадающий. Старик с палочкой появлялся около половины десятого, делал два круга и садился на скамейку напротив, всегда напротив, никогда рядом. Молодая мать выкатывала коляску к пруду и начинала свой бесконечный монолог с ребёнком, который ещё не умел отвечать. Мужчина в сером пальто — Галина определила возраст как «примерно мой, может, чуть старше» — проходил быстрым шагом от южного входа к северному, ровно в десять пятнадцать.
Галина не знала их имён. Знать имена означало бы перейти границу, которую женщина выстроила для себя давно, ещё до парка, ещё до того, как обнаружила, что наблюдать за чужими жизнями безопаснее, чем проживать собственную.
Два года назад, когда Галина только начала приходить сюда, парк был просто парком. Деревья, скамейки, люди. Потом люди стали персонажами. Потом персонажи обрели характеры. Старик, например, явно был одинок — никто никогда не приходил за ним, не встречал, не махал рукой издалека. Молодая мать, судя по тёмным кругам под глазами и тому, как судорожно хваталась за телефон каждые несколько минут, ждала сообщения, которое не приходило. А мужчина в сером пальто — мужчина в сером пальто был загадкой. Быстрый шаг. Взгляд перед собой. Ни разу не остановился. Ни разу не присел.
Галина сочиняла для них истории. Старик потерял жену три года назад и теперь вспоминает, как они гуляли здесь вместе. Молодая мать поссорилась с мужем, и муж молчит, наказывая молчанием. Мужчина в сером — разведён, бездетен, ходит через парк на работу и обратно, и эти пятнадцать минут утром и вечером — единственное время, когда мужчина позволяет себе не думать о цифрах.
Истории, конечно, были выдумкой. Галина это понимала. Но выдумка не требовала проверки, а значит — не требовала контакта. Можно было годами сидеть на третьей скамейке, наблюдать, сочинять, не рискуя услышать в ответ что-нибудь настоящее.
В четверг мужчина в сером пальто не пришёл. Галина засекла время — десять пятнадцать, десять двадцать, десять тридцать. Южный вход оставался пустым. Женщина просидела до одиннадцати, потом до половины двенадцатого, хотя обычно уходила раньше. К полудню пальто так и не появилось.
В пятницу Галина пришла в парк к половине десятого вместо девяти. Потом мысленно отругала себя за это — не хватало ещё менять распорядок из-за чужого отсутствия. Мужчина снова не появился. Старик с палочкой сделал свои два круга. Молодая мать говорила с коляской. Всё было как обычно, кроме одного — Галина не могла сосредоточиться.
В субботу женщина не пошла в парк вовсе. Сказала себе — выходной, имею право. Простояла у окна сорок минут, глядя на улицу. Потом села за стол и поняла, что пытается вспомнить лицо человека в сером пальто. Черты ускользали. Оставалось только пальто — серое, чуть длинноватое, с поднятым воротником в холодные дни.
Через неделю Галина поймала себя на том, что считает дни. Семь дней без серого пальто. Восемь. Девять. Парк стал тревожным местом. Скамейка под клёном потеряла смысл — с неё открывался вид на три аллеи, но по одной из аллей больше никто не шёл.
Галина знала, что это глупо. Человек мог заболеть. Уехать. Найти другой маршрут. Умереть, в конце концов — в этом возрасте такое случается без предупреждения. Любое из объяснений было логичным. Ни одно не успокаивало.
На двенадцатый день Галина сделала то, чего не делала два года. Женщина заговорила с молодой матерью.
Это произошло случайно, почти случайно. Галина встала со скамейки, чтобы уйти, и оказалась на пути коляски. Молодая мать притормозила, подняла глаза — впервые за два года их взгляды встретились — и Галина услышала собственный голос: «Простите. Вы не замечали — раньше здесь ходил мужчина, каждый день, в сером пальто? К десяти пятнадцати, от южного входа».
Молодая мать посмотрела на Галину так, как смотрят на сумасшедших — с вежливым недоумением. «Не знаю. Я коляску обычно не поднимаю. Простите». И прошла мимо.
Галина стояла посреди аллеи ещё несколько минут. Ребёнок в коляске начал плакать, и молодая мать что-то зашептала ему, но Галина уже не слышала. Уши горели. Руки стали ледяными. Женщина только что заговорила с незнакомым человеком о другом незнакомом человеке, и незнакомый человек посмотрела на Галину как на чужую. Потому что Галина и была чужой. Два года наблюдений — и молодая мать ни разу не подняла глаз.
Ночью Галина не могла уснуть. Вопрос, заданный утром, возвращался, искажённый. «Вы не замечали?» Конечно, не замечала. Люди не замечают друг друга. Люди ходят мимо, каждый в своём пузыре, и пузыри не пересекаются. Галина выстроила целую систему наблюдений за теми, кто даже не знал о существовании наблюдателя. И теперь — теперь — нарушила собственные правила из-за серого пальто.
На следующее утро Галина не пошла к третьей скамейке. Вместо этого женщина прошла к южному входу — туда, откуда появлялся мужчина — и остановилась. За оградой начиналась улица. Жилые дома, магазин на углу, аптека. Галина стояла и понимала, что не знает, куда идти дальше. Следить? За кем — за призраком, за воспоминанием о сером пальто?
В магазине на углу продавщица сложила продукты в пакет, не поднимая глаз. Галина расплатилась и уже развернулась к выходу, когда услышала: «Вы тоже из парка?»
Галина обернулась. За спиной продавщицы стояла женщина — грузная, лет шестидесяти, в халате поверх платья. «Я видела вас. Вы каждый день на скамейке сидите, утром».
Галина почувствовала, как что-то острое прошло по позвоночнику. Её видели. Всё это время её видели. Женщина на скамейке — такой же персонаж для кого-то, как старик с палочкой, как молодая мать, как мужчина в сером пальто.
«Я искала... одного человека», — сказала Галина, и голос прозвучал незнакомо, слишком тихо. «Он раньше ходил через парк. Каждый день. В сером пальто».
Женщина в халате кивнула. «Высокий такой? Быстро ходит?»
«Да».
«Это Игорь Петрович. Из двадцать третьего дома. У него... — женщина в халате замялась, — у него теперь другое. Он больше не ходит там. Он теперь в мастерскую ходит, на Садовую».
Галина вышла из магазина с пакетом в руках. Мастерская. На Садовую. Слова не складывались в картину. Мужчина в сером пальто — Игорь Петрович — перестал ходить через парк, потому что теперь ходил в мастерскую. Это должно было всё объяснить, но ничего не объясняло.
Галина нашла мастерскую через два дня. Искать пришлось — на Садовой их было три, и первые две оказались автомастерскими. Третья — маленькая, в полуподвале, с табличкой «Резьба по дереву. Курсы». Галина остановилась у витрины.
За стеклом стояли деревянные фигуры — птицы, медведи, лица без глаз. На верстаке у окна сидел мужчина и что-то вырезал из светлого бруска. Серого пальто не было — мужчина работал в фартуке, в закатанных рукавах, и стружка падала на пол золотыми завитками.
Галина стояла у витрины семь минут. Мужчина ни разу не поднял головы. Руки двигались уверенно, лицо было сосредоточенным, спокойным. Это было другое лицо — не то, которое Галина пыталась вспомнить, глядя в потолок бессонными ночами. То лицо было закрытым, пустым, направленным вперёд. Это — живое.
Дверь мастерской была открыта. Галина могла войти. Сказать — я видела вас в парке. Вы перестали приходить, и я заметила. Я единственная заметила. Слова уже сложились, уже стояли на языке, и нужно было только шагнуть.
Галина стояла.
Женщина в халате сказала — «у него теперь другое». Другое. Мужчина в сером пальто нашёл что-то, ради чего стоило изменить маршрут, выйти из пузыря, перестать проходить мимо. Парк был транзитом, а мастерская стала местом.
Галина развернулась и пошла обратно. Каблуки стучали по тротуару слишком громко. В голове билось — трусиха, трусиха, трусиха. Но было и другое, тише, где-то под рёбрами: это его жизнь. Не твоя история. Не твой персонаж. Человек, который нашёл, ради чего вставать утром, — и ты здесь при чём?
Вечером Галина сидела на кухне и смотрела на свои руки. Руки ничего не умели. Печатать на клавиатуре — да. Держать книгу — да. Вырезать из дерева птицу — нет. Рисовать — нет. Лепить, шить, строить — нет. Руки женщины годились только для того, чтобы держать дистанцию.
На следующее утро Галина пришла в парк к девяти. Села на третью скамейку. Старик с палочкой появился в половине десятого, сделал два круга. Молодая мать выкатила коляску к пруду. Южный вход оставался пустым.
Галина смотрела на аллею и думала о мастерской. О стружке на полу. О том, как двигались руки. Женщина могла бы найти «другое» для себя — курсы чего-нибудь, кружок чего-нибудь, любое занятие, которое требует присутствия, а не наблюдения. Могла бы. Но это означало бы выйти, стать видимой, услышать своё имя в чужом голосе.
Имя. Галина произнесла его про себя, по слогам. Га-ли-на. Три слога, которые давно не звучали. Муж умер пять лет назад, детей не было, коллеги — бывшие, друзья — растерялись по жизням. Последний раз имя произносила продавщица в магазине: «Галина, верно? Вы карту забыли».
Молодая мать подняла голову от коляски. Взгляд скользнул по скамейке Галины — секунда, не больше — и вернулся к младенцу. Галина почувствовала, как что-то дёрнулось внутри. Её заметили. На мгновение. И это мгновение было похоже на укол — не больно, но ощутимо.
Через неделю Галина снова прошла мимо мастерской. Не заходя — просто мимо, по другой стороне улицы. Мужчина сидел у окна, как и в прошлый раз. Фигурка в его руках изменилась — теперь это был не брусок, а что-то похожее на женщину с поднятыми руками.
Галина ускорила шаг. Фигурка с поднятыми руками не давала покоя весь вечер. Женщина — деревянная, застывшая, с пустым лицом — стояла перед глазами. Руки подняты, но непонятно — тянется она к чему-то или сдаётся.
На третьей неделе отсутствия серого пальто — Галина всё ещё считала, хотя смысла в этом не было — старик с палочкой не пришёл. Скамейка напротив пустовала. Галина ждала до одиннадцати, до полудня. Старик не появился.
Что-то переключилось. Галина встала, обошла пруд, дошла до южного входа, вернулась. Ноги двигались сами. Женщина искала — кого? Старика? Мужчину в сером? Себя — ту, которая два года сидела на третьей скамейке, уверенная, что наблюдение безопасно, что расстояние защищает?
Молодая мать подняла голову. На этот раз взгляд задержался дольше. Губы чуть дрогнули — то ли улыбка, то ли гримаса от солнца.
Галина кивнула. Просто кивнула — мелко, почти незаметно. Молодая мать отвернулась.
Вечером Галина достала из шкафа старый альбом. Рисунки детства — кривые домики, деревья с круглыми кронами. На последней странице — портрет матери, сделанный в пятнадцать лет. Мать смотрела с бумаги строго, почти осуждающе.
Галина перевернула альбом. На обложке — забытая надпись, сделанная много лет назад: «Когда-нибудь научусь по-настоящему».
На следующий день Галина зашла в мастерскую.
Дверь скрипнула. Мужчина у окна поднял голову. Глаза — карие, усталые, с сеточкой морщин — посмотрели на Галину без удивления. Как будто ждал.
«Записаться хотите?» — спросил, не вставая. Голос был глухой, спокойный.
«Не знаю, — сказала Галина. Честно. — Я видела вас. В парке. Раньше».
Мужчина помолчал. Положил инструмент на верстак. Стружка на полу качнулась от сквозняка.
«В парке много кого видно», — сказал. — «Я там два года ходил. Туда-обратно. Думал — если остановлюсь, не двинусь больше».
Галина стояла у порога. Слова кончились. Мужчина ждал — или не ждал, просто смотрел, без давления, без вопроса.
«А потом?» — вырвалось само.
«А потом остановился. Зашёл сюда. Взял нож в руки. И понял — можно не идти».
Галина вышла через полчаса. В руках — расписание курсов, сложенное вчетверо. В кармане — визитка мастерской, с телефоном.
На следующий день Галина снова пришла в парк. К девяти. На третью скамейку. Старик не появился — второй день подряд. Молодая мать возила коляску медленнее обычного, и ребенок молчал.
Галина сидела и смотрела на южный вход. Там никого не было. Никто не шёл быстрым шагом, не проходил мимо, не исчезал в северном конце аллеи.
Расписание курсов лежало в кармане, сложенное вчетверо. Галина не доставала его — просто знала, что оно там. Что можно достать. Что можно позвонить. Что можно прийти в субботу, как написано, к десяти утра, и взять в руки что-то, кроме книги.
Но это было бы уже не наблюдение. Это было бы участие. А участие означало — стать видимой. Услышать своё имя. И, может быть, ответить.
Молодая мать остановила коляску у пруда. Ребенок заплакал — тонко, жалобно. Мать склонилась, что-то прошептала, и плач стих.
Галина подумала: два года сочиняла историю про несчастного мужа и непришедшие сообщения. А может, муж просто работает допоздна. Может, сообщения приходят, но не те, которых ждёшь. Может, у этой женщины тоже есть расписание в кармане — расписание чего-то, на что она никак не решится.
Ветер качнул ветку клёна. Тень скользнула по лицу Галины, и женщина закрыла глаза.
Можно не идти. Можно быть.
Слова мужчины из мастерской возвращались — не как совет, не как урок. Как факт. Кто-то смог остановиться. Кто-то перестал проходить мимо.
Галина открыла глаза. Молодая мать смотрела прямо на женщину на скамейке — в упор, без смущения. Несколько секунд. Потом отвела взгляд.
Что это было? Узнавание? Вопрос? Или просто — женщина посмотрела на другую женщину, потому что обе сидели в одном парке, в одно утро, и у обеих было что-то, на что они никак не могли решиться.
Расписание в кармане. Суббота, десять утра.
Галина встала и пошла к выходу. Не к южному, не к северному — к восточному, через который никогда не ходила. Новый маршрут. Первый за два года.
У восточного выхода стояла скамейка, которую Галина раньше не замечала. На скамейке сидел мальчик лет десяти и рисовал что-то в блокноте. Мальчик поднял голову, посмотрел на проходящую женщину, и снова уткнулся в блокнот.
Галина вышла из парка. Три дня до субботы. Три дня, чтобы решить — оставаться невидимой или рискнуть быть увиденной.