Саванна к югу от Замбези выгорала дотла. Стоял сентябрь – месяц, когда воздух дрожит от зноя, а земля трескается, жаждая первого дождя. На краю частного заповедника «Мопане», в домике смотрителя, жил Джейкоб ван Ренсбург. Потомок буров, человек с лицом, вырезанным из красного песчаника, и глазами цвета выцветшей на солнце джинсы. Он был здесь один уже пять лет – с тех пор как похоронил жену. Дети звали в Преторию, но он отмахивался: «Моё место здесь. Где тишина и где всё честно».
Тишину ту ночи разорвал звук, от которого кр..вь стыла в жилах. Не рык. Даже не рёв. Это был стон – низкий, хриплый, полный такой нечеловеческой муки, что Джейкоб выронил книгу и схватился за сердце. Звук шёл с веранды.
Он взял тяжёлый фонарь и стажёрский транквилизатор – на всякий случай. Рука не дрогнула. За годы он видел всё: раненых буйволов, гиен в капканах, леопардов с пулевыми ранами. Но то, что предстало его глазам, заставило его, закалённого африканера, отшатнуться.
На деревянных половицах веранды, истекая кр..вью и слюной, лежал лев. Не просто лев – огромный, чёрногривый самец в расцвете сил. Шею его почти пополам перерезала браконьерская петля – самодельная удавка из троса, врезавшаяся в плоть. Вокруг раны вздулась чудовищная опухоль, кожа гноилась и ползла, пахло см..ртью. Зверь дышал с диким хрипом, каждый вдох давался ему ценью невероятных усилий. Его золотые глаза, затуманенные болью и лихорадкой, смотрели в никуда. Он умирал. И приполз ум..рать сюда, к человеческому жилью.
«Само..бийство», – мелькнуло у Джейкоба. Отчаявшийся зверь ищет последнего врага, чтобы забрать с собой.
Но лев не бросился. Он даже не оскалился. Он просто лёг, положив свою могучую голову на лапы, и издал ещё один тихий, сдавленный стон. И в этом звуке было не вызов, а последняя, отчаянная просьба. Окончание.
Джейкоб замер. Его разум, холодный и прагматичный, прокручивал варианты. Позвонить рейнджерам? Они приедут через час. Лев не проживёт и получаса. Пристрелить, чтобы прекратить мучения? Рука потянулась к ружью, висевшему у двери.
И тут лев пошевелился. Он медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову и посмотрел на Джейкоба. Взгляд был абсолютно сознательным. В нём не было ни злобы, ни страха. Было принятие. И в самой глубине – искра. Искра воли. Желания жить.
Этот взгляд решил всё.
– Ну что ж, брат, – тихо сказал Джейкоб по-африкаанс. – Раз пришёл – помогу. Только не вздумай глотку перегрызть в благодарность.
Он действовал быстро и методично, как хирург на поле боя. Первым делом – транквилизатор. Дротик впился в круп. Лев вздрогнул, попытался подняться, но силы уже покидали его. Через пять минут его огромное тело обмякло. Только грудная клетка судорожно вздымалась, борясь за воздух сквозь пережатое горло.
Джейкоб раскатал на полу брезент. Перетащить двухсоткилограммовое тело в одиночку было немыслимо. Пришлось работать там же, на веранде, при свете керосиновой лампы и фонаря. Он промыл рану дезинфектантом, почерневшим от йода. Запах гниющего мяса стоял невыносимый. Потом взял мощные кусачки для проволоки. Петля врезалась так глубоко, что часть троса скрывалась в воспалённой плоти. Он работал медленно, боясь повредить сонную артерию. Металл скрипел, сопротивляясь. Когда петля наконец разжалась и упала на пол с глухим стуком, из раны хлынула свежая, тёмная кр..вь. Но дыхание льва сразу стало чуть свободнее.
Дальше – чистка, обработка, ук..лы антибиотиков, которые Джейкоб всегда держал для скота. Он не был ветеринаром, но за десятилетия в саванне научился многому. Закончив, он засыпал рану порошком стрептоцида и наложил толстую повязку из всего, что нашёл – старых простыней и бинтов.
Было уже под утро. Эффект транквилизатора спадал. Джейкоб оттащил льва с веранды под раскидистый фикус, в тень, оставил рядом большое корыто с водой. А сам сел на ступеньки с ружьём на коленях и ждал.
Лев очнулся ближе к полудню. Сперва зашевелились веки, потом дрогнули усы. Он попытался встать – и рухнул, зарычав от боли и слабости. Джейкоб не шевелился, только наблюдал. Зверь поднял голову, обвёл взглядом знакомое место, потом посмотрел на человека. В его глазах плескалась буря: боль, дезориентация, инстинктивная ярость. Но не было агрессии. Будто он помнил. Помнил руки, которые не уб..вали, а помогали.
Он снова попытался подняться – на этот раз медленнее, осторожнее. Встал на шаткие лапы, пошатнулся. Подошёл к корыту и стал пить – долго, жадно, с громким чавканьем. Потом, не глядя на Джейкоба, медленно, как корабль после шторма, побрёл в сторону саванны. Он остановился на краю поляны, оглянулся. Один раз. Его взгляд скользнул по фигуре человека на ступеньках, задержался на секунду. Потом он скрылся в высокой жёлтой траве.
Джейкоб выдохнул. Он был уверен, что больше никогда его не увидит.
Но лев вернулся. Через три дня. Не подходил близко – лёг в тени акации в сотне метров от дома, и просто лежал. Джейкоб вышел на веранду, положил на землю большую миску с сырым мясом – остатки от своей провизии, потом отступил. Лев подождал, пока человек не скроется в доме, потом медленно подошёл и стал есть. Он ел осторожно, часто останавливаясь, прислушиваясь. Рана на шее была страшной, но уже начала заживать.
Так начался их странный ритуал. Каждый вечер лев приходил к акации. Джейкоб выносил еду и воду. Они никогда не сближались. Человек оставался на веранде, лев – у своей точки. Джейкоб назвал его Мбубе – «Упрямец» на языке шона. И упрямство было во всём: в том, как он терпел боль, в том, как не подпускал близко, в самой этой воле к жизни.
Джейкоб мог часами наблюдать за ним. Он заметил, что Мбубе не возвращается в свой прайд. Он был изгнан. Рана и слабость сделали его уязвимым, и сородичи от него отвернулись. Теперь он был одиноким странником. Как и Джейкоб.
Месяц шёл за месяцем. Рана затянулась, оставив на шее льва уродливый, кольцевой шрам – ошейник из плоти, который он будет носить до конца дней. Он окреп, его грива снова стала пышной и чёрной. Он начал охотиться – сначала на мелкую дичь, потом, однажды на рассвете, Джейкоб услышал победный рёв. Мбубе добыл импалу.
И всё же он приходил. Не каждый день, но раз в несколько суток появлялся у своей акации. Иногда просто лежал, иногда ел принесённое мясо. Отношения их были лишены сентиментальности. Они не смотрели друг другу в глаза подолгу. Не было попыток прикоснуться. Это было молчаливое перемирие двух монархов разных королевств. Они просто делили одно пространство, уважая границы.
Однажды ночью Джейкоб проснулся от рычания прямо под окном. Он подскочил, схватил ружьё. На лужайке, освещённой луной, Мбубе стоял над телом гиены. Чёрная, растрёпанная тварь была м..ртва. Лев, тяжело дыша, лизал кр..вь со своей лапы – на ней зияла глубокая рана. Видимо, стая гиен попыталась напасть на него у самого дома. Он их отогнал. И остался дежурить.
Джейкоб вышел на веранду. Мбубе поднял на него взгляд, коротко рыкнул – не угрожающе, скорее как отчёт: «Всё в порядке». Потом снова принялся вылизывать рану. В тот момент Джейкоб понял: это не благодарность. Это ответственность. Лев взял его, человека, под свою защиту. В его львином понимании, они теперь были чем-то вроде прайда. Странного прайда из двух отверженных.
Прошло три месяца. Наступил декабрь. Небо налилось свинцом, запахло грозой. Воздух стал густым и тяжёлым. В такую погоду звери беспокоятся, а браконьеры активизируются – дождь смоет следы.
Джейкоб как раз возвращался с дальнего обхода границ заповедника на своём старом «лендровере». Машина, дребезжа, катила по разбитой колее, когда впереди, прямо на дороге, возникли трое мужчин. Не местные. Горожане, судя по одежде. У двоих в руках были винтовки, у третьего – тяжёлый мешок, из которого сочилась кр..вь. Браконьеры.
Джейкоб резко затормозил. Он знал этот тип – наглые, жестокие, уверенные в своей безнаказанности в глуши.
– Эй, дед! – крикнул тот, что покрупнее, с шрамом на щеке. – Развернись и кати отсюда. Не видел нас. Понял?
Джейкоб медленно вышел из машины. Рука лежала на рукояти пистолета на поясе.
– Вы на частной территории. Бросьте добычу и уходите. Я уже вызвал рейнджеров.
Мужчины переглянулись и рассмеялись.
– Старый дурак, – сказал второй, прицеливаясь из винтовки. – Рейнджеры тут через два часа будут. А ты через две минуты будешь м..ртв. Саванна полна опасностей.
Джейкоб почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине. Он был хорошим стрелком, но против трёх – шансов не было. Он медленно поднял руки.
– Берите машину. Уезжайте.
– Машину возьмём. И твою жизнь тоже. Свидетели не нужны, – с этими словами браконьер с шрамом поднял винтовку.
В этот момент раздался рёв.
Не просто рёв. Это был звук, от которого содрогнулась земля. Громовой раскат ярости, власти и абсолютной, первобытной угрозы. Он шёл не издалека. Он шёл прямо из высокой травы в тридцати метрах от дороги.
И из этой травы, как жёлто-чёрное пламя, вырвался Мбубе.
Он мчался молча, теперь уже не ревя, а низко пригнув голову к земле. Его глаза горели чистой, неразбавленной яростью. Он шёл прямо на людей.
Браконьеры остолбенели от ужаса. Тот, что целился в Джейкоба, развернул ствол и в..стрелил навскидку. Промах. Мбубе даже не сбавил хода. В следующий миг он был на них.
Это не была охота. Это была кара. Первого, с шрамом, он сбил с ног одним ударом лапы, сломав ключицу. Винтовка отлетела в сторону. Второй выстрелил почти в упор, пуля пробила гриву, но не задела тело. Лев впился зубами ему в руку, и кость хрустнула, как сухая ветка. Третий, с мешком, уже бежал, визжа от ужаса. Мбубе настиг его в три прыжка, повалил на землю и, придавив всей своей массой, зарычал ему прямо в лицо. Мужчина обмочился и потерял сознание.
Всё заняло меньше минуты.
Потом Мбубе развернулся и подошёл к Джейкобу. Он тяжело дышал, пасть была окров..влена, в глазах ещё бушевала буря. Он остановился в двух шагах, посмотрел на человека. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни ожидания похвалы. Было лишь проверка: «Жив?».
– Жив, – тихо сказал Джейкоб, опуская руки. Его колени дрожали. – Спасибо, брат.
Мбубе фыркнул, брызнув слюной и чужой кр..вью, и повернулся к браконьерам. Он не стал их добивать. Он просто сел рядом, как страж, и уставился на них своим невыносимо тяжёлым взглядом, не позволяя пошевелиться.
Через час, когда примчались наконец рейнджеры, вызванные по спутниковому телефону они застали сюрреалистическую картину: три перепуганных до полусм..рти браконьера лежат на земле, не смея пошевельнуться, а рядом с ними, как царственный надзиратель, сидит огромный лев со шрамом-ожерельем на шее.
Увидев подмогу, Мбубе поднялся. Он ещё раз оглядел Джейкоба, медленно кивнул своей огромной головой – почти по-человечески. Потом развернулся и тем же неторопливым, полным достоинства шагом ушёл в саванну. В закатное солнце, в свою свободу.
Больше он никогда не приходил к домику у акации. Его миссия была выполнена. Долг оплачен. Петля, которую человек снял с его шеи, была разорвана другой петлей – петлей взаимного обязательства, чести и немого договора.
Но иногда, в особенно тихие вечера, когда ветер дул с востока, Джейкоб выходил на веранду и смотрел на край саванны. И ему казалось, что в высокой траве, среди золотых сухих стеблей, мелькает знакомая чёрная грива. Или это просто тень от облака.
Он знал, что Мбубе там. Что он охраняет свои владения. И что где-то в этих владениях есть маленький островок безопасности – старый домик смотрителя, который однажды стал убежищем не только для человека, но и для львиной чести. Он спас его от петли. А он спас его от пули.
И в бескрайней саванне, где царят простые и жестокие законы, родилась одна невероятная и простая истина: иногда спасение приходит на четырёх лапах, с шрамом на шее и с бездонной, золотой глубиной в глазах. И оно не требует наград. Оно просто… помнит.