Здесь смерть входила без стука,
в платке, в инее, как родственница.
Она садилась у печки-буржуйки,
грея синие пальцы о тишину.
Она была пунктуальней голода.
Здесь время текло не вперёд, а вглубь,
под кожу, в мозг, в пустоту за зрачком.
Секунда расползалась, как лужа,
и в ней тонул декабрь за декабрём.
Здесь жили, затаив дыханье в кулак,
и разжимали — только утром,
чтобы сосчитать, кто не проснулся.
И снова затаить.
Здесь дровами служили шкафы,
книги, рамы, паркет, табурет.
Пламя было слепым. Оно ело
и письма, и детский смех.
Дом сгорал вглубь себя,
становясь пеплом ещё до пожара.
Здесь даже молчание — боль,
которая кричит костями.
Звук ломаемого сахара в тишине
был громче разрыва.
Шёпот: «Мама, я поел»
был страшнее сирены.
Потому что он был ложью.
Потому что есть было нечего.
Потому что любовь измерялась граммами
и отдавалась со словами «съешь сам».
Вот — пауза в месте разрыва. Зима,
укутанная в промерзший газетный лист.
Вот — речь, что кончается, не начавшись. Дома,
как зубы, выбитые кулаком пустоты.
Ты просишь слов? Но их уже нет. Лишь окно,
в котором двоится — небо ли, смерть ли — одно.
И молчание, ставшее твёрже гранита,
тяжелее, чем гул канонады над Летним садом.
Здесь каждый слог оплачен хлебной крошкой,
и каждая метафора — нож в боку у того,
кто, умирая, твердил не о вечном, а о том,
чтобы печь не потухла до утра. Осторожно.
Искусство — форма забвенья. Но эта боль
не хочет быть формой. Она — содержание.
Она — та пустота в центре мирозданья,
куда проваливается Бог. Или совесть. Иль соль.
Писать об этом — значит снимать мерку с плахи.
Значит, примерять на себя тот вакуум,
где время стекает в подвал, как вода из проруби.
И ты понимаешь: единственный точный стих
уже написан — ледяной коркой на дне ведра.
И больше не будет. Только тире. Только след
санок, что скрипят по граниту, как по нерву.
И голос, который не твой, твердит в ответ:
«Всё. Дальше — молчание. Дальше — Ленинград».
