Она позвонила поздним вечером, когда ужин уже остывал, а в комнате стояла тишина, нарушаемая только тиканием часов. Телефон зазвенел неожиданно резко. Она вздрогнула, автоматически вытерла руки о полотенце и посмотрела на экран. Номер был незнакомый.
— Алло? — тихо сказала она, стараясь не разбудить ребенка в соседней комнате.
В ответ послышалось легкое шипение связи, а затем звонкий, уверенный девичий голос:
— Я молодая, а от тебя старуха несет, я беременна от твоего мужа!
На секунду ей показалось, что она ослышалась. Слова словно пролетели мимо сознания и не зацепились. Мир вокруг будто замер. Тик-так. Тик-так. Часы на стене.
— Что… вы сказали? — машинально переспросила она.
— Ты все прекрасно услышала, — в голосе незнакомки сквозило удовлетворение, почти веселое презрение. — Мне двадцать два, а ты уже… ну, сама понимаешь. Он меня любит. И ребенок будет от него. Смирись.
Она опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Под пальцами зашуршала клеенка на кухонном столе. В горле пересохло.
Муж… Ребенок… Другая…
— Кто вы? — голос ее звучал чужим, хриплым. — Как тебя зовут?
— Это не важно, — фыркнула та. — Важно то, что твой муж будет со мной. Он уже почти ушел от тебя, если ты не заметила. Я просто решила… предупредить. По-честному.
По-честному.
Она ухватилась за это слово, как за осколок стекла. По-честному — это когда вы вдвоем сидите ночью на кухне и считаете последние копейки. По-честному — это когда он держит ее за руку в роддоме, обещая, что все будет хорошо. По-честному — это когда он шепчет: «Я не предам». А сейчас незнакомый голос бросает в трубку: «Я молодая, а от тебя старуха несет».
Она вспомнила утро: некрашеное лицо, собранные наспех волосы, растянутая домашняя футболка. Вспомнила, как в последний месяц стала уставать быстрее, как чаще раздражалась по пустякам. Вспомнила, как он стал задерживаться, отводя глаза, когда она спрашивала: «Задержался на работе?».
Все звенья цепи вдруг встали на свои места.
— Слушай меня внимательно, — сказала она неожиданно ровно. Внутри что-то щелкнуло, включился холодный, отстраненный режим выживания. — Ты сейчас звонишь женщине, с которой он прожил семь лет. Женщине, с которой он растит ребенка. Женщине, которая знает его слабости, страхи и привычки. Ты уверена, что тебе это нужно?
В трубке повисла пауза. Видимо, такого ответа любовница не ожидала.
— Мне не нужны твои лекции, — раздраженно отрезала та. — Он уже сделал выбор. Он со мной. И да, я беременна. У нас будет семья. А ты… отпусти. Не унижайся.
— Я сейчас не унижаюсь, — она чуть усмехнулась, но улыбка вышла горькой. — Я пытаюсь понять, насколько далеко ты готова зайти. Скажи честно: ты думаешь, что если унизишь меня, мне будет легче уйти? Или тебе самой станет спокойнее?
— Мне плевать на твои чувства, — но в голосе девушки эхом отозвалась неуверенность. — Ты должна знать правду. Он не твой больше.
Она закрыла глаза. Перед ней возник его взгляд: усталый, потерянный. Он уже давно был не таким, как раньше. Вечером он садился на край кровати и долго смотрел в одну точку. Становился резким по мелочам. Остывал.
Предательство никогда не падает с неба – оно зреет месяцами.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Раз ты решила говорить «по-честному», давай честно. Он сейчас с тобой?
— Нет, на работе. Но он приедет ко мне вечером.
Она посмотрела на часы. Было 19:26. Он обещал быть дома к восьми.
— Понятно, — прошептала она. — Скажи ему тогда, когда он приедет, что я благодарна ему за семь лет. За сына. За все, что мы пережили. И за то, что наконец показал, кто он на самом деле. А ты… ты еще не понимаешь, во что ввязалась.
— Это угроза? — в голосе любовницы появился страх.
— Нет, — она устало вздохнула. — Это опыт. Тебе пока кажется, что ты победила старуху. Что ты моложе, красивее, свободнее. Но знай: он уже один раз предал. И это значит, он может предать снова. Сегодня — меня. Завтра — тебя.
— Он не такой! — резко вспыхнула та. — Со мной он другой!
— Со мной он тоже был другой, — тихо ответила она. — Вначале.
Некоторое время в трубке стояла тишина. С той стороны донесся чей-то смех — видимо, любовница была не одна. Она почувствовала, как внутри начинает подниматься то ли злость, то ли усталость, то ли странное, ледяное спокойствие.
— Зачем ты мне звонишь на самом деле? — наконец спросила она. — Чтобы предупредить? Чтобы унизить? Или чтобы получить подтверждение, что я сломаюсь?
— Я… — девичий голос дрогнул. — Я хотела, чтобы ты не лезла. Чтобы не цеплялась за него. Чтобы… чтобы ты сама его отпустила. Ты ведь… наверняка уже чувствуешь, что все кончено.
Она открыла глаза и посмотрела на дверной проем — там, в темной комнате, спал их маленький сын. Его мерное дыхание едва слышно, но от этого — еще страшнее.
— У меня не все «кончено», — сказала она спокойно. — У меня есть ребенок. У меня есть жизнь. И, как ни странно, у меня есть достоинство. Я не буду устраивать сцены. Не буду бегать за ним. Но и в жертву играть не собираюсь.
— То есть… ты его отпустишь? — неуверенно спросила та.
— Я отпущу ровно то, что давно держится на вранье и трусости, — ответила она. — Но сначала я поговорю с ним. Не с его беременной любовницей, не с чужим голосом в трубке, а с ним. Лицом к лицу. А уже потом решу, кто здесь старуха, а кто — просто наивная девочка.
— Ты обозлённая просто, — попыталась усмехнуться любовница, но смех вышел натянутым. — У тебя нет шансов его удержать.
— Я и не собираюсь никого удерживать, — она встала, опираясь о край стола. В голосе зазвенела сталь. — Слушай внимательно. Я не буду за него драться. Не буду втягивать вас в грязные разборки. Если он выбирает тебя — он пойдет к тебе свободным человеком, без скандалов и истерик. Но учти: вы оба будете жить с тем, что сделали. Я — тоже. Только разница в том, что я из этого вырасту. А вы — еще не факт.
— Ты думаешь, мне стыдно? — вспылила та. — Я молода, я хочу жить! А он сам пришел ко мне. Сам! Это не я его уводила!
— Я в это даже верю, — устало сказала она. — Потому что слабые мужчины всегда «сами приходят». Им удобно быть жертвами обстоятельств. Удобно не отвечать ни за тебя, ни за меня. Но однажды ты проснешься ночью, посмотришь на него и поймешь, что он ровно такой же, как сейчас. Только рядом «старухой» будешь уже ты.
С той стороны раздалось громкое сопение.
— Ты просто завидуешь, — процедила любовница. — Я моложе, красивее, и у нас будет ребенок! А ты… ты уже усталая, ты неинтересная. Он мне так и сказал.
Эти слова ударили сильнее всего. Неинтересная. Усталая. Старуха.
Она посмотрела на собственные руки: на сухую кожу, на обломанный ноготь, который некогда красила ярким лаком. Вспомнила, как в последний раз покупала себе новое платье — до рождения сына.
Зависть? Возможно. Но не к ней. К себе прошлой.
— Возможно, — тихо ответила она. — Возможно, я действительно усталая и неинтересная. Дом, работа, ребенок — это не глянец с обложки. Но знаешь, в чем разница между нами? Ты сейчас воюешь за мужчину. А я буду воевать за себя.
— Посмотрим, — бросила любовница. — Он все равно выбрал меня.
— Как скажешь, — она слегка пожала плечами, хотя собеседница этого не видела. — Но, раз ты такая смелая, — добавила она после короткой паузы, — давай сделаем так. Когда он придет к тебе вечером, посмотри ему в глаза и спроси одно: «Ты ей все сказал? Ты честен с ней до конца?». И послушай, как он ответит. Или не ответит.
Секунды тянулись.
— Он… он просто не хочет тебя ранить, — попыталась оправдаться та.
— Он уже ранил, — спокойно констатировала жена. — Сейчас вопрос только в глубине раны. И, между прочим, он ранит и тебя тоже. Просто ты пока этого не замечаешь.
В трубке послышался беспокойный вздох.
— Ты не имеешь права… — начала любовница, но оборвала себя. — Ладно. Считай, что я тебя предупредила. Скоро он уйдет. И ты останешься одна. Старуха.
— Стареют не по паспорту, — сказала она. — Стареют, когда перестают уважать себя. В отличие от вас, я этого себе не разрешу.
Она сама не ожидала от себя такой твердости. Руки дрожали, но голос звучал удивительно ровно.
— Все, мне надоело с тобой говорить, — любовница резко выдохнула. — Живи, как хочешь. Но знай: твой брак — уже мертв. А у нас — жизнь только начинается.
— Пусть, — кивнула она, больше для себя. — Любая жизнь когда-то предъявляет счет. Не забывай об этом.
Трубка щелкнула. В комнате стало так тихо, что звенело в ушах. Она несколько секунд смотрела на потухший экран, словно ожидая, что звонок повторится. Но телефон молчал.
Она встала и подошла к окну. На улице медленно зажигались фонари. Люди торопились домой, к своим кухням, ужинам, недосказанным фразам и незвонившим телефонам.
Она увидела свое отражение в стекле. Уставшее лицо, круги под глазами, волосы, собранные в небрежный пучок. «Старуха» — эхом отозвалось в голове.
Она включила свет. Подошла к зеркалу. Внимательно посмотрела на себя — не беглым, привычным взглядом, а так, будто видела впервые.
Да, она постарела за эти годы. Не столько по лицу, сколько внутри. Заботы, бессонные ночи, постоянная гонка «успеть все». Где-то по дороге она потеряла себя: девушку, которая смеялась до слез, танцевала под музыку и покупала себе красную помаду просто так.
Но старухой… она себя не ощущала. Даже сейчас, когда сердце ломало ребра изнутри.
Она открыла кран, умылась холодной водой, с усилием выровняла дыхание. Вытерлась полотенцем, заглянула в зеркало вновь:
— Ты не старуха, — прошептала она своему отражению. — Ты женщина, которая слишком долго жила не для себя.
В соседней комнате скрипнула кровать — сын перевернулся во сне. Она зашла к нему, поправила одеяло, провела пальцами по мягким волосам. Вот он — ее реальность. Ее жизнь. Ее будущее, каким бы оно ни было.
Часы показали 19:47.
Через тринадцать минут он должен был войти в эту квартиру, разуться в коридоре, привычно буркнуть: «Я жрать хочу», кинуть телефон на тумбочку иОна несколько секунд молчала, внезапно остро осознавая каждую мелочь вокруг: как мерцает лампочка под потолком, как на плите булькает забытый суп, как в коридоре скрипит от сквозняка дверь. Мир не рухнул — и от этого было еще страшнее.
— Повтори, пожалуйста, — голос сорвался, но она все же старалась говорить спокойно.
— Я беременна от твоего мужа, — медленно, смакуя каждое слово, произнесла та. — И, кстати, он сейчас не с тобой, если вдруг ты не заметила.
Она не помнила, как встала со стула и подошла к окну. За стеклом была обычная вечерняя улица: редкие машины, тусклые фонари, силуэты прохожих. Никто не знал, что в эту секунду ее жизнь трещит по швам.
— Кто ты? — спросила она, глядя в темноту, как будто там могла увидеть лицо собеседницы. — Как тебя зовут?
— А это важно? — рассмеялась девушка. — Ладно, можешь знать. Настя. Тебе же нужно, чтобы было кого ненавидеть, да?
Имя ничего не сказало. Не соседка, не подруга, не коллега. Чужая. Совершенно чужая.
— Откуда у тебя мой номер?
— Он сам дал, — Настя почти пропела. — Сказал, рано или поздно ты должна узнать. Я не против ей позвонить, говорит. Пусть привыкает.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взглядом всплыло утро: он, сидящий у стола, пьет кофе, пролистывает телефон, кивает рассеянно, когда она просит купить хлеба по дороге с работы. Обычное утро. До тошноты обычное.
— Ты врешь, — сказала она глухо. — Ты просто… хочешь нас поссорить.
Настя фыркнула:
— Да кому вы нужны, чтобы вас специально ссорить? Он не твой уже, пойми. Он со мной. Он засыпа… ну, в общем, засыпает рядом со мной, не рядом с тобой.
Слова были как пощечины — резкие, холодные. Но слез не было. Была только пустота и странное, почти профессиональное желание разобраться: где правда, где ложь.
— Если ты действительно беременна, — она с трудом выговорила это, — что ты хочешь от меня? Зачем звонишь?
На том конце повисла короткая пауза. Потом прозвучал голос, уже не такой звонкий — в нем проскользнула нервозность:
— Хочу, чтобы ты отстала от него. Ты же видишь, это конец. Ему со мной хорошо. Я молодая, у меня жизнь впереди, а ты… ну, он сам сказал, вы давно просто как соседи живете.
Эта фраза ударила особенно больно. «Просто как соседи» — так, слово в слово, он говорил когда-то ей, но совсем о другом. О чьей-то чужой семье, о знакомых, которые жили без любви. Она тогда только кивнула и подумала, что у них так никогда не будет.
— Он рядом с тобой сейчас? — спросила она.
— Да, конечно, — поспешно ответила Настя. — В душе, вот выйдет…
В этот момент в замке повернулся ключ. Дверь в прихожей тихо скрипнула.
Она медленно отвела телефон от уха, посмотрела на экран, словно не веря собственным глазам, и снова поднесла к уху.
— В душе, говоришь? — голос ее неожиданно стал ровным, почти спокойным. — А забавно. Он только что домой зашел.
На том конце повисла тишина. Настя, кажется, не сразу нашла, что ответить.
— Не выдумывай, — наконец процедила она. — Он у меня.
— У тебя, да? — спокойно переспросила она и, не отключая звонок, вышла в коридор.
Он стоял у двери, снимая ботинки. Уставший, помятый, с опущенными плечами. Его сумка лежала у ног. Он поднял на нее глаза — и замер, увидев, как она смотрит. Не как обычно. Без привычного усталого тепла.
— Ты… не спишь еще? — нерешительно спросил он.
Она не ответила. Просто подошла ближе и включила громкую связь. В коридоре раздался голос Насти, уже сорвавшийся на крик:
— Скажи ей! Скажи этой старухе, что ты со мной живешь! Что мы ребенка ждем! Скажи ей, что ты её бросаешь!
Время растянулось, стало вязким. Он побледнел так, будто из него одним движением выкачали всю кровь.
— Это… — он сглотнул, глядя то на жену, то на телефон. — Это не то, что ты думаешь.
Она усмехнулась. Звук получился сухим, чужим.
— Тогда давай, — тихо сказала она, — объясни мне… что именно я сейчас думаю не так.
Из телефона доносилось прерывистое дыхание Насти и шепот:
— Ты же обещал… Скажи ей…
Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть с него усталость и вину. Но не вышло.
— Я собирался поговорить с тобой… — начал он. — Просто… не так. Не вот так.
— А как, — перебила она, — ты хотел? За ужином? Между «передай соль» и «как прошел день»? Или когда ребенок уснет?
Он опустил глаза. В коридоре повисла тишина, тяжелая и плотная, как туман.
— Значит, это правда, — сказала она. Не вопросом — констатацией. — Есть женщина. Есть ребенок. И есть я, которой ты не нашел даже смелости сказать сам.
Только сейчас она почувствовала, как дрожат руки. Телефон, казалось, весил уже килограмм десять.
— Выключи её, — выдавил он, кивнув на телефон. — Пожалуйста.
— Нет, — она покачала головой. — Это ведь вы двое решили, что имеете право ломать мою жизнь. Так давайте уж вместе дослушаем.
Настя снова заговорила, на этот раз истерично, сбиваясь:
— Скажи ей, что ты уйдешь ко мне! Ты же говорил! Ты говорил, что с ней — все, что она тебе как мать, как соседка, как…
Он вскинул голову, встретившись с женой взглядом. В его глазах был страх. И что-то еще — стыд, жалость, попытка оправдаться.
— Ты так говорил? — спросила она тихо. Голос почти сорвался. — Я тебе как мать? Как соседка?..
Он молчал.
В этот момент в соседней комнате послышался шорох. Маленькие босые ножки застучали по полу. Их сын — растрепанный, сонный, в пижаме с машинками — выглянул в коридор, потер глаза.
— Ма… а почему вы так громко разговариваете? — спросил он, моргая.
Она на секунду прикрыла глаза. Это «ма» оказалось больнее всех слов любовницы, всех признаний.
— Иди, солнышко, ложись, — как ни странно, голос стал мягким. Она даже смогла улыбнуться. — Мы уже почти закончили.
Ребенок посмотрел на отца, словно ожидая поддержки, но тот отвел взгляд. Мальчик вернулся в комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Она отключила громкую связь и поднесла телефон к уху.
— Настя, — сказала она ровным голосом, от которого не осталось и следа прежней дрожи, — ребенок тут ни при чем. Ни ваш, ни мой. Это между нами, взрослыми.
— Между нами? — переспросила та. — Между нами ничего нет. Ты просто не хочешь признать, что проиграла.
— Возможно, — она кивнула сама себе. — Возможно, я и правда что-то проиграла. Только не тебе. Себе. Когда закрывала глаза, когда верила обещаниям, когда убеждала себя, что усталость — это просто работа, а не его равнодушие.
В трубке послышалось нервное сопение.
— Ты все равно одна останешься, — сипло сказала Настя. — Он со мной.
Она перевела взгляд на мужа. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, как загнанный в угол человек, и не делал ни шага ни к ней, ни прочь.
— Возможно, — повторила она. — Но это будет уже мой выбор. А не твой. И не его.
И, не дожидаясь ответа, она нажала «завершить вызов».
Тишина накрыла квартиру, как одеяло.
Он сделал нерешительный шаг к ней:
— Дай мне объяснить…
Она подняла ладонь, останавливая.
— Ты уже все объяснил, — устало произнесла она. — Просто другими словами. Другим человеком.
В кухне все еще остывал ужин, в спальне ждал в темноте их ребенок, а между ними в коридоре стояла тонкая, почти невидимая черта. Та, которую они оба годами делали вид, что не замечают. И сегодня ее переступить было уже невозможно.
Она прошла мимо него, еле коснувшись плечом, и впервые за много лет не обернулась.
