— Ну что ты смотришь? Глаза повылазили? Хотела уйти — вот и катись! Скатертью дорога!
Лицо Павла, человека, с которым Ирина прожила семь лет, исказила злая, торжествующая гримаса. Он стоял в дверном проеме их общей — как она раньше думала — квартиры и ухмылялся так, будто не жену на улицу выгоняет в осеннюю слякоть, а только что сорвал джекпот в лотерею. В его позе сквозило самодовольство победителя.
Ира прижимала к груди промокшее пальто и сумку, все еще не в силах поверить, что происходящее — не дурной сон, от которого вот-вот можно проснуться.
— Паша, ты чего? — голос дрогнул, сорвался на шепот. — Я же с работы... В магазин зашла, вот, продукты купила... С мамой твоей разговаривала только что, она про давление жаловалась...
Она действительно ничего не понимала. Обычный вечер вторника. Усталость после отчета, тяжелые пакеты, врезающиеся в пальцы. Пока шла от остановки, набрала свекрови, Галине Ивановне, выслушала привычную порцию жалоб на погоду и суставы. Та отвечала прохладно, сквозь зубы, но Ира давно привыкла к тону «ты нам не ровня», поэтому значения не придала. А дома ее ждал Армагеддон.
В прихожей сиротливо жались друг к другу два ее старых чемодана и наспех завязанный мусорный пакет, из которого торчал каблук осеннего сапога. Сама квартира за спиной мужа выглядела так, словно ее перевернули вверх дном: ящики комода выдвинуты, на полу валяются плечики. Хаос и разруха.
И посреди этого бедлама — Павел. Руки в боки, взгляд колючий, чужой.
— Куда прешься? — он грубо перегородил ей путь, когда она попыталась шагнуть через порог. — Ты здесь больше не живешь. Сама же каркала на каждом углу, что я тебе надоел, что жизнь со мной — каторга, что с радостью бы сбежала. Ну так я тебя услышал. Освободил, так сказать, от своего присутствия. Радуйся, птичка! И на развод сама подавай, мне возиться лень.
Он шагнул вперед, больно схватил ее за плечи, развернул, как куклу, и с силой вытолкнул на лестничную площадку. Следом, с глухим стуком, полетели чемоданы и тот самый пакет с обувью.
— Вещички свои забирай. Остальное я в мусорку снес, — бросил он напоследок.
Тяжелая железная дверь захлопнулась с лязгом, отрезая Иру от прошлой жизни. Щелкнул замок. Два оборота.
Ира стояла в шоке еще несколько минут, глядя на облупившуюся краску двери. В голове было гулко и пусто. О чем он говорил? Какие углы? Кому она жаловалась? Она ведь слова дурного ему в лицо не сказала, терпела его безработицу, его вечное лежание на диване, его маменьку с ее бесконечными нравоучениями...
А потом ее словно током ударило. Лена.
Два дня назад они встретились с Ленкой, старой школьной подругой. Та сама позвонила, напросилась на кофе, щебетала, заглядывала в глаза. «Ирочка, ты так осунулась, расскажи, ну мы же свои люди». И Ира, размякшая от сочувствия, которого не видела дома годами, прорвалась. Выложила все как на духу. И про то, как устала тянуть лямку одна. И про Пашу, который уволился год назад «искать себя» и нашел себя в компьютерных играх. И про то, как свекровь тянет деньги с ее скромной зарплаты.
«Я так устала, Лен, — говорила она тогда, размешивая остывший капучино. — Сил нет. Ни поддержки, ни тепла. Иногда думаю: уйти бы, жить одной, как до свадьбы. Кажется, я тогда счастливее была. Хоть дышала свободно».
Это был минутный крик души, слабость. Она и подумать не могла, что эти слова будут записаны, запомнены и донесены. Но зачем? Почему Лена побежала к Паше?
Пока мысли лихорадочно метались, к подъезду подъехало такси, которое она вызвала дрожащими пальцами. Водитель, пожилой усатый мужчина, молча помог загрузить чемоданы в багажник, бросив на заплаканную женщину сочувственный взгляд.
— Куда едем, красавица? — спросил он мягко, когда она села на заднее сиденье.
Ира замерла. А правда, куда? К родителям в однушку? Там папа после инсульта, мама едва справляется, да и стыдно... В тридцать лет прийти с чемоданами и сказать: «Меня выгнали». К брату? У Сережки жена только родила, там пеленки, крики, теснота.
— Отвезите меня... в какую-нибудь гостиницу. Недорогую, пожалуйста, — тихо попросила она. — Я пока не знаю, куда мне.
Водитель понимающе кивнул и тронул машину с места. Город за окном расплывался в разноцветные пятна из-за слез.
В крошечном номере с выцветшими обоями и запахом старой пыли она еще долго не могла уснуть. Анализировала, прокручивала в голове последние месяцы. Почему Павел так легко поверил чужим словам? Почему даже не спросил ее? Или он только и ждал повода, чтобы избавиться от нее, но так, чтобы виноватой осталась она?
Сон, тяжелый и липкий, сморил ее только под утро. Казалось, она только-только закрыла глаза, проваливаясь в спасительную темноту, как тишину разорвал резкий звонок телефона.
Ира накрыла голову подушкой, но звонивший был настойчив. Телефон вибрировал и надрывался, требуя внимания.
— Ну кому там не спится? — хрипло рявкнула она, хватая трубку и не глядя на экран. — Алло!
— Ирочка... Это мама, — голос в трубке звучал виновато и как-то странно. — Не сердись, доченька, что разбудила. Я звоню, потому что... потому что это срочно.
Ира села на кровати, отбрасывая одеяло. Глянула на часы — не было и восьми утра. Сердце тревожно екнуло.
— Мам, что случилось? Папа?
— Нет-нет, с папой все по-старому. Умер... умер твой двоюродный дедушка. Егор Кузьмич.
Повисла пауза. Ира потерла лоб, пытаясь сообразить, о ком речь. Сон как рукой сняло.
— Дед Егор? Тот самый, моряк? Мам, я его видела-то всего пару раз в жизни, когда мы с Сережкой пешком под стол ходили.
— Да, он, — мама вздохнула. — Ты его почти не знала, верно. Непростой он был человек. Сложная судьба, характер тяжелый, ни с кем из родни знаться не хотел. Жил бобылем. Но, доча... Нужно почтить память. Похороны послезавтра. И еще... мне звонил его поверенный. Сказал, что вас с Сергеем ждет нотариус. Обязательно нужно быть.
Слова матери звучали каким-то фоном. Смерть дальнего родственника казалась чем-то нереальным на фоне собственной рухнувшей жизни. Но отказать матери она не могла. Привела себя в порядок, умылась ледяной водой, пытаясь смыть следы вчерашней истерики, и поехала.
Похороны прошли тихо. Людей было мало — пара соседей да они с братом и родителями. Старик Егор и правда жил замкнуто. А вот когда на следующий день они пришли в нотариальную контору, началось самое интересное.
Нотариус, сухой мужчина в очках с толстой оправой, монотонным голосом зачитывал завещание, а Ира с братом переглядывались, не веря ушам.
— ...все движимое и недвижимое имущество завещаю своим внучатым племянникам, Ирине и Сергею, как единственным потомкам рода, не запятнавшим себя алчностью и назойливостью при моей жизни...
Дедуля, эта загадочная личность, оказался настоящим подпольным миллионером. Сережке достался добротный загородный дом, почти новый внедорожник и приличный счет в банке. Брат сидел с открытым ртом, то бледнея, то краснея.
А когда очередь дошла до Иры, она ущипнула себя за руку. Ей досталась трехкомнатная квартира в сталинской высотке в столице и... дом в Испании. Небольшой домик на побережье, в провинции Аликанте.
— Это ошибка? — прошептала она, глядя на нотариуса.
— Никакой ошибки, Ирина Алексеевна. Вот документы на право собственности, вот ключи, вот адрес. А это, — он протянул ей конверт, — билет в Валенсию с открытой датой. Егор Кузьмич, видимо, предчувствовал скорый уход и хотел, чтобы вы посмотрели владения. Он тот дом сдавал, там сейчас никого нет.
Из конторы они вышли оглушенные. Жизнь, которая два дня назад казалась разбитым корытом, вдруг сделала такой крутой вираж, что захватывало дух.
— Ирка, ты представляешь? — Сережка тряс ее за плечи. — Мы богаты! Дед Егор, ну старый лис, ну дает!
Ира не стала откладывать. Ей нужно было сбежать, выдохнуть, понять, как жить дальше. Она оформила отпуск на работе (благо, начальник был понимающий) и улетела в Испанию через неделю.
Она даже не подозревала, что в это самое время в городе разворачивалась другая драма. Слухи — вещь быстрая, быстрее интернета. Мать Иры, не удержавшись, поделилась радостью со своей подругой, та — со своей невесткой, а та случайно оказалась знакомой той самой Лены, "подруги" Иры.
Круг замкнулся. Лена, узнав новости, прикусила губу от досады, но информацию придержала. А вот Галине Ивановне, бывшей свекрови, донесли быстро.
— Паша! — Галина Ивановна ворвалась в комнату сына, который лежал на диване и щелкал пультом, окруженный коробками из-под пиццы. — Ты что лежишь, пень колод? Ты знаешь, что твоя бывшая учудила?
— Что опять? — лениво отозвался Павел. — Вернуться просится? Гони ее в шею, мам. Ленка сказала, она мне не пара. Ленка вон какая... понимающая.
— Дурак ты, Пашка! — мать шлепнула его полотенцем. — Какая Ленка? Твоя Ирка — наследница! Ей дед какой-то квартиру в центре Москвы оставил и виллу в Испании! Виллу, слышишь? А ты ее с двумя чемоданами выставил!
Павел сел, уронив пульт.
— Да ладно? Брешут. Откуда у ее нищебродов-родственников вилла?
— Не брешут! — взвизгнула мать. — Люська из жилконторы подтвердила, запрос приходил. Она теперь богатая невеста, а ты тут с дошираком сидишь! Лоханулся ты, сынок, ой как лоханулся. Отпустил жар-птицу, променял на эту вертихвостку Ленку, у которой кроме длинного языка ничего и нет за душой!
Павел схватился за голову. В его мозгу медленно проворачивались шестеренки. Квартира в столице... Это же сдача в аренду, это деньги, это... Дом в Испании! Море, пляж, он в шезлонге...
— Мам, а делать-то что? — голос его задрожал. — В суд подавать? Раздел имущества? Мы же в браке были, когда наследство...
Галина Ивановна цокнула языком, демонстрируя свое превосходство:
— Темнота ты. Наследство при разводе не делится, это ее личное. Тут, Павлуша, хитрость нужна. Не кипятись. Вернется Ирка из своей Испании, я к ней схожу. Поговорю по-женски. Она баба мягкая, отходчивая. Ты главное не лезь пока, не порти ничего. Мы ее лаской возьмем, хитростью. Семь лет жили, не чужие ведь. Вернем жену, никуда она не денется.
Ира вернулась через две недели. Загорелая, похудевшая, с новым блеском в глазах. Испания оказалась волшебной. Старый дом с садом, полным лимонных деревьев, просоленный морским воздухом ветер, узкие улочки — все это лечило душу лучше любых лекарств. Она поняла, что жизнь не закончилась на предательстве мужа. Наоборот, она только начиналась.
Она остановилась пока у родителей, готовясь к переезду в новую московскую квартиру. И именно этот момент выбрала для визита Галина Ивановна.
Звонок в дверь раздался вечером. На пороге стояла бывшая свекровь — при параде, в лучшей блузке с люрексом, с тортом «Прага» в одной руке и чахлой розочкой в целлофане в другой.
— Ирочка! — запела она, едва дверь открылась. — Здравствуй, дорогая! Можно к тебе? Я ненадолго, буквально на минуточку.
Ира отступила, пропуская гостью. Ей стало даже любопытно.
— Проходите, Галина Ивановна. Чай будете?
— Буду, буду, деточка! — свекровь суетливо прошла на кухню, озираясь, будто оценивая обстановку. — Ты прости, что я без звонка. Дело такое... сердечное. Не терпит.
Она села за стол, картинно вздохнула и начала свой спектакль.
— Ириш, ты уж не сердись на Пашу. Он сам не свой ходит. Ошибку совершил, бес попутал! Эта Ленка, змеюка подколодная, столько ему в уши налила! Наплела, что ты гуляешь, что мужа не ценишь. Хотела, видать, отбить его, завидовала вашему счастью. Но Паша — он же у меня кремень, раскусил ее быстро! Выгнал!
Ира слушала, помешивая ложечкой пустой чай, и едва сдерживала смех. «Кремень» Паша, который выгнал ее из дома, даже не выслушав.
— Страдает он, Ирочка, — продолжала заливаться соловьем свекровь. — Не ест, не спит. Похудел весь, осунулся. Любит он тебя, дурак. Хотел сам прийти, в ноги пасть, но я говорю: погоди, сынок, дай я сперва по-бабьи разведаю. Все-таки вы не чужие. Ты сейчас женщина состоятельная, тебе одной тяжело будет за всем этим хозяйством следить. Квартиры, дома... Тут мужское плечо нужно, хозяйская рука! А Паша — он же свой, проверенный.
Вот оно. Ира чуть не поперхнулась. «Мужское плечо» нужно было не ей, а ее наследству. Паша хотел присосаться к ее новым доходам, как пиявка.
— Галина Ивановна, — прервала она поток красноречия. — Я вас поняла.
— Ну вот и славно! — обрадовалась свекровь, пододвигая торт. — Так я ему скажу, что ты не против? Пусть приходит вещи перевозить?
Ира посмотрела на женщину долгим, нечитаемым взглядом. Выгнать ее сейчас? Накричать? Слишком просто. Слишком банально. Эти люди понимают только язык своей выгоды и своих страхов. Ира решила подыграть.
Она состроила максимально скорбное лицо, опустила уголки губ и тяжело, трагически вздохнула. Накрыла своей ладонью руку свекрови.
— Вы все верно говорите, мама... Можно я вас так назову по старой памяти? Я бы и сама вернулась к Паше. Я ведь тоже... скучаю. Но...
— Что «но», Ирочка? — насторожилась Галина Ивановна. — Гордость не позволяет? Да брось ты!
— Не в гордости дело. Не примет он меня обратно. Никогда не простит.
— Да что ты такое несешь! — всплеснула руками свекровь. — Примет! Бегом прибежит! Любит же!
— Меня-то, может, и любит, — Ира опустила глаза, теребя край скатерти. — А вот ребенка... Ребенка он полюбит?
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было, как тикают часы в коридоре. У Галины Ивановны глаза стали идеально круглыми.
— Какого... ребенка? Ты что, Ира... ты беременна? От Паши?! Так это же счастье! Это же...
Ира медленно, с болью покачала головой.
— Если бы от Паши... Если бы... — она шмыгнула носом. — Это случилось в Испании. Я была так одинока, так разбита... А он — итальянец. Антонио. Красивый, страстный, ухаживал как в кино... Соблазнил меня, дуру деревенскую, воспользовался моим горем. А сам... Сам в кусты. У него там, оказывается, семья, трое детей. А я вот... С сюрпризом вернулась.
Она сделала паузу, чтобы эффект закрепился, и добавила контрольный выстрел:
— И врач говорит... двойня будет.
Свекровь сидела, открыв рот. Лицо ее пошло красными пятнами. Двойня. От итальянца. Чужие дети. Двое орущих, чужих детей на шею ее драгоценному Павлуше.
— Ира, — голос свекрови стал сиплым. — Ну... ну сейчас же медицина... Можно же решить эту проблему. Срок-то маленький. Сейчас такие технологии...
— Нельзя, — отрезала Ира трагическим шепотом. — Врачи запретили категорически. У меня резус отрицательный, и там что-то с маткой... Сказали: или рожать, или риск для жизни и бесплодие навсегда. Я решила рожать. Вы поговорите с сыном, Галина Ивановна? Если он меня примет такой... с двумя чужими малышами... Если запишет их на себя, станет им настоящим отцом, будет ночами вставать, пеленки стирать... Я хоть сейчас вещи соберу. Наследство наследством, а детям отец нужен. Давайте я чемодан достану?
Она сделала движение, будто собирается встать.
Галина Ивановна подскочила, как ужаленная. Стул с грохотом отъехал назад.
— Ирочка, ты... ты погоди пока, — затараторила она, пятясь к выходу. — Не спеши с чемоданами. Я такое за сына решать не могу. Это дело серьезное. Давай я сперва ему скажу... как-то помягче, подготовлю почву. А потом тебе сообщу. Ты не звони ему пока, ладно? Я сама.
Она схватила свою сумку, забыв про торт, и буквально выбежала из квартиры. Дверь хлопнула.
Ира подошла к окну, отодвинула занавеску и смотрела, как грузная фигура бывшей свекрови почти бежит к остановке. Потом она перевела взгляд на торт, отрезала себе огромный кусок и с наслаждением откусила. Шоколад был вкусным, а вкус победы — еще слаще.
Конечно, она могла бы сказать правду: что никакого итальянца нет, что наследство — это не только права, но и обязанности, что она просто не хочет их видеть. Но она знала Пашу. Жадность могла пересилить даже лень. Он мог согласиться терпеть ее ради денег, и тогда пришлось бы воевать всерьез. А так...
Галина Ивановна, пока добиралась домой, накрутила себя до предела. Перспектива нянчить двух "итальянских" внуков, которые будут орать ночи напролет в квартире ее сына, и делить с ними наследство, привела ее в ужас. Она так живо представила, как Паша тратит свои нервы на чужих отпрысков, что ей стало дурно.
Едва переступив порог квартиры сына, она сползла по стеночке. Лицо багровое, дыхание тяжелое.
— Мам! Ты чего? — испугался Павел.
— Скорую... Паша, сердце... — прохрипела она.
Давление подскочило за двести. Приехавшая бригада врачей сделала укол, велела лежать и не нервничать. Когда фельдшеры уехали, Павел, бледный и растерянный, сел рядом с матерью.
— Мам, ну что? Поговорила? Она вернется? Что с деньгами?
Галина Ивановна открыла глаза и посмотрела на сына взглядом мученицы, спасшей мир от катастрофы.
— Не смей, — прошептала она зловеще. — Не смей мне о ней даже говорить. Пропащая она, Пашка. Гулящая девка.
— В смысле?
— В прямом! Никакое наследство такого позора не стоит. Она там, в своей Испании, времени не теряла. Снюхалась с каким-то макаронником! Беременная она, Паша. Двойней!
Павел вытаращил глаза.
— Как беременная? Мы же только развелись...
— А вот так! Шустрая оказалась твоя тихоня. Слава Богу, сынок, что Господь отвел ее от тебя. Так бы растил чужих байстрюков и не знал, что рога носишь! Она мне предлагала: мол, пусть Паша запишет на себя. Представляешь наглость? Нет уж! Пусть катится со своими деньгами и своими итальянцами! Чтобы духу ее здесь не было! Забудь ее как страшный сон!
Павел спорить с матерью не стал. Ей виднее. Да и связываться с чужими детьми, пеленками и криками ему совсем не улыбалось, даже ради квартиры в Москве. Он представил эту картину, содрогнулся и пошел на кухню доедать холодную пиццу, радуясь, что так легко отделался. Так он считал: остался без гулящей жены и без проблем.
А Ира? Ира благополучно переехала через месяц. Новая квартира встретила ее тишиной и простором. Она сменила работу, нашла место в крупной логистической компании, где знание испанского, которое она начала активно учить, очень пригодилось.
Каждое лето она проводит в своем домике у моря. Сидит на террасе, пьет лимонад из собственных лимонов и смотрит на закат. Итальянца Антонио в ее жизни так и не появилось, но она верит, что настоящая любовь — не выдуманная, а искренняя и надежная — еще обязательно случится. Ведь теперь она точно знает: когда закрывается одна тяжелая железная дверь, где-то обязательно открывается окно с видом на море.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!