Меня зовут Андрей, и я родился в городке, который умирал вместе со мной. Каменск — так называлось это место на карте, которую уже никто не печатал. Тысяча девятьсот девяносто третий год. Завод, кормивший три поколения наших семей, стоял мёртвой громадой на окраине, и ветер выл в его разбитых окнах, словно оплакивая всех нас.
Я работал там пятнадцать лет, с восемнадцати. Токарь третьего разряда. Когда-то это звучало гордо. Теперь я просыпался каждое утро в пять часов по привычке, которую не мог вытравить из своего тела, и смотрел в потолок нашей двухкомнатной квартиры на четвёртом этаже. Штукатурка осыпалась в углу, и я каждый раз обещал себе заделать эту трещину, но руки не поднимались.
Рядом спала Марина. Моя жена. Десять лет брака. Она похудела за последний год так сильно, что я боялся обнимать её по ночам — казалось, сломаю. Её светлые волосы потускнели, а глаза, когда-то смеявшиеся, теперь смотрели сквозь меня куда-то в пустоту.
Нашему сыну Мишке исполнилось восемь. Он не понимал, почему папа больше не приносит домой зарплату, почему мама плачет на кухне по ночам, думая, что никто не слышит. Он просил новые кроссовки к школе, а я не знал, как объяснить ему, что денег нет даже на хлеб.
В то утро я встал особенно рано. За окном моросил дождь, мелкий и противный, какой бывает только в нашей полосе ранней осенью. Я вышел на балкон покурить, хотя бросал уже трижды. Сигареты — единственная роскошь, которую я себе позволял, покупая самые дешёвые, без фильтра.
Городок просыпался внизу. Хотя нет, он не просыпался — он существовал. Люди двигались по улицам как тени, согнутые, потерянные. Магазины стояли с пустыми полками. Школа, куда ходил Мишка, держалась на энтузиазме трёх учительниц, которым не платили уже полгода.
Я смотрел на всё это и думал, что надо уехать. Все так говорили — надо уехать. В Москву, в Питер, куда-нибудь, где ещё теплится жизнь. Но как уедешь, когда здесь могилы родителей, когда квартиру эту не продашь и за копейки, когда не на что купить даже билет на поезд?
Марина вышла на балкон, кутаясь в старый халат. Она ничего не сказала, просто встала рядом. Я обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит от холода. В тот момент я ещё верил, что мы справимся. Что любовь, которая связывала нас, сильнее голода, сильнее нищеты, сильнее этого умирающего города.
Как же я ошибался.
Глава 2. Последняя надежда
К октябрю стало совсем плохо. Задержка по зарплате растянулась на восемь месяцев, и даже те жалкие крохи, которые нам обещали, превратились в фантом. Я ходил на биржу труда каждую неделю, но там сидели такие же, как я, мужики с потухшими глазами, и все мы понимали, что работы нет и не будет.
Мать Марины, Валентина Сергеевна, жила на другом конце города в частном доме с огородом. Только благодаря ей мы не голодали по-настоящему. Картошка, морковка, капуста — всё это она отдавала нам, отрывая от себя. Ей самой было за шестьдесят, пенсию задерживали, но она никогда не жаловалась.
Я начал искать любую работу. Разгружал вагоны на станции, когда они приходили — раз в две недели. Платили гроши, но и на них можно было купить молока Мишке. Я чинил соседям краны, менял проводку, делал всё, что умел. Руки у меня были золотые — так говорил отец, пока был жив. Только золотые руки в нашем городке не стоили ничего.
Марина устроилась продавцом в единственный работающий магазин. Хозяин, Геннадий Петрович, был мутным типом, появившимся откуда-то из области. Он открыл этот магазинчик на месте бывшего гастронома и торговал всем подряд — от водки до китайских куртых. Марина приходила домой поздно, пахла чужими сигаретами и усталостью. Я не спрашивал, как прошёл день. Она не рассказывала.
Мишка пошёл во второй класс в старых ботинках, которые я подклеил суперклеем. Он не жаловался, и от этого мне было ещё больнее. Дети не должны так рано понимать, что такое бедность, но наши дети взрослели слишком быстро.
В ноябре ударили ранние морозы. Отопление включили с опозданием на месяц, и мы спали все вместе в одной комнате, под тремя одеялами. Я обнимал жену и сына, слушал их дыхание и думал, что должен что-то сделать. Что-то изменить. Что-то придумать.
Тогда появился Сергей. Мой школьный друг, с которым мы потеряли связь после армии. Он вернулся в Каменск на блестящей иномарке, в кожаной куртке, с толстой золотой цепью на шее. Он нашёл меня на станции, где я разгружал уголь, и смотрел на меня с какой-то смесью жалости и превосходства.
Он сказал, что есть работа. Хорошая работа. Надо только не задавать лишних вопросов. Я знал, что это значит. Все знали. Но когда твой ребёнок голоден, а жена плачет по ночам, ты готов на многое.
Я согласился не сразу. Но согласился.
Глава 3. Сделка с совестью
Работа оказалась именно такой, какой я её представлял. Сергей возил товар через область — что именно, он не говорил, а я не спрашивал. Моя задача была простой: сопровождать груз, охранять, если понадобится. Платили в десять раз больше, чем я зарабатывал за месяц на разгрузке вагонов.
Первый раз я сел в его машину с трясущимися руками. Мы ехали по ночной трассе, фары выхватывали из темноты голые деревья и заброшенные посты ГАИ. Сергей курил и молчал. Он изменился за эти годы — стал жёстче, резче, в его глазах появилось что-то волчье.
Я вспоминал, как мы с ним мальчишками гоняли мяч на пустыре за школой, как вместе ходили на рыбалку, как делили один бутерброд на двоих. Теперь между нами лежала пропасть, и я сам шагнул на её край.
Марина заметила деньги. Я сказал, что нашёл подработку — вожу грузы на дальние расстояния. Она посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не сказала. Она знала, что я вру. Но она взяла деньги, потому что Мишке нужна была тёплая куртка, а холодильник пустовал уже неделю.
Мы купили продуктов на целый месяц. Мишка смотрел на колбасу, как на чудо, и я отвернулся, чтобы сын не видел моих глаз. Какой ценой достаётся эта колбаса, он не должен был знать никогда.
Вторая поездка прошла спокойнее. Потом третья, четвёртая. Я привык. Человек привыкает ко всему, даже к тому, что предаёт сам себя каждую ночь. Я перестал думать о том, что лежит в коробках, которые мы везём. Я думал только о сыне, о жене, о том, что теперь у нас есть на что жить.
К Новому году я заработал достаточно, чтобы поставить Мишке новые ботинки и купить Марине платье. Она надела его на праздник и улыбнулась — впервые за много месяцев. Я смотрел на неё и думал, что всё это того стоило. Что я делаю правильно. Что цель оправдывает средства.
Мишка получил в подарок настоящий футбольный мяч. Он обнял меня так крепко, что я едва не заплакал. В тот вечер мы сидели за праздничным столом, и я был почти счастлив. Почти — потому что где-то внутри меня уже поселился червь, который грыз и грыз, не переставая.
Я ещё не знал, что счастье это было последним.
Глава 4. Трещины
Зима тянулась бесконечно. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, замерзая в воздухе. Трубы в нашем доме лопнули дважды, и мы неделю жили без воды, топя снег в кастрюлях на плите.
Я продолжал работать с Сергеем. Поездки стали чаще, опаснее. Однажды нас остановили на посту — Сергей вышел, поговорил с людьми в форме, передал что-то из рук в руки, и нас отпустили. Он вернулся в машину, закурил и сказал, что так решаются все проблемы. Деньги решают всё.
Марина изменилась. Сначала я не мог понять, что именно, но что-то было не так. Она стала возвращаться с работы ещё позже, иногда пахла незнакомыми духами, отводила глаза, когда я спрашивал, как день. Я говорил себе, что это усталость, что это наша жизнь так давит на неё.
Но однажды ночью я проснулся от того, что её не было рядом. Я нашёл её на кухне — она сидела в темноте и плакала беззвучно, зажимая рот ладонью. Я обнял её, спросил, что случилось. Она сказала, что ничего, что просто устала, что всё хорошо. Она врала, и я знал это. Но я не стал настаивать, потому что боялся правды.
Мишка начал плохо учиться. Учительница вызвала Марину в школу, говорила, что мальчик замкнулся, не общается с другими детьми, сидит на уроках и смотрит в окно. Я пытался поговорить с ним, но он отвечал односложно, а потом уходил в свою комнату и закрывал дверь.
Дети чувствуют всё. Они не понимают, но чувствуют. Мишка чувствовал, что между нами с Мариной выросла стена, что наш дом перестал быть домом, что любовь, которая когда-то жила здесь, умирает медленной смертью.
В феврале я вернулся из очередной поездки раньше, чем обычно. Сергей подвёз меня к подъезду, я поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь своим ключом. В квартире было тихо. Мишка был у бабушки.
Я услышал голоса из спальни. Мужской и женский. Я стоял в коридоре, не в силах сделать шаг. Потом дверь спальни открылась, и оттуда вышел Геннадий Петрович, тот самый хозяин магазина. Он увидел меня, побледнел, начал что-то говорить. Я не слышал.
Марина появилась за его спиной в халате, с мокрыми волосами. Она смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Только усталость и что-то похожее на облегчение.
Я развернулся и вышел.
Глава 5. Осколки
Я шёл по улице, не замечая мороза. Люди обходили меня стороной — наверное, я выглядел безумным. Я не чувствовал холода, не чувствовал ничего. Внутри была пустота, огромная чёрная дыра, которая засасывала всё.
Я оказался на окраине города, у мёртвого завода. Стоял перед его воротами, смотрел на разбитые окна, на ржавые конструкции, на снег, заметающий двор, где когда-то кипела жизнь. Здесь работал мой отец, здесь работал я. Здесь мы были людьми.
Теперь мы превратились в теней.
Я просидел на каком-то ящике до темноты. Курил сигарету за сигаретой, пока не кончилась пачка. Думал о Марине, о том, как мы познакомились пятнадцать лет назад на танцах в клубе. Она была такой красивой — светловолосая, с ямочками на щеках, с заразительным смехом. Я влюбился сразу, как мальчишка.
Мы поженились через год. Свадьба была скромной, но счастливой. Родители были живы, завод работал, будущее казалось ясным. Мы верили, что так будет всегда.
А потом всё рухнуло. Страна, завод, наши жизни. И наша любовь не выдержала.
Я не мог винить её одну. Понимал, что сам виноват не меньше. Я пропадал ночами, я занимался тёмными делами, я приносил домой грязные деньги и думал, что этого достаточно. Но ей нужно было другое. Ей нужно было, чтобы я был рядом, чтобы разговаривал с ней, чтобы замечал её.
Геннадий заметил. Геннадий был рядом. Геннадий, наверное, говорил ей те слова, которые я забыл говорить.
Это не оправдание. Измена — это измена. Но я понимал. И от этого понимания было ещё больнее.
Я вернулся домой за полночь. Марина не спала, сидела на кухне. Она начала говорить — объяснять, оправдываться. Я поднял руку, останавливая её. Сказал, что не хочу слышать. Не сейчас.
Я лёг на диван в гостиной и уставился в потолок. Та же трещина в углу, которую я так и не заделал. Теперь она казалась символом — трещина в штукатурке, трещина в нашем браке, трещина в моей душе.
Утром пришёл Мишка от бабушки. Он сразу понял, что что-то не так, посмотрел на меня своими огромными глазами, потом на мать. Он ничего не спросил. Просто ушёл в свою комнату и закрыл дверь.
Я ненавидел себя в тот момент. За то, что не смог сохранить семью. За то, что не смог защитить сына от этой боли. За всё.
Глава 6. Падение
Я продолжал работать с Сергеем. Теперь это было единственное, что удерживало меня на плаву. Домой я возвращался только спать, избегая Марины, избегая разговоров. Мы жили как соседи в коммуналке, чужие и холодные.
Мишка страдал больше всех. Он почти перестал разговаривать, плохо ел, худел на глазах. Учительница снова вызывала Марину, говорила о психологе, о каких-то специалистах. Где взять этих специалистов в нашем умирающем городке, никто не объяснял.
Однажды вечером Сергей пригласил меня в бар на трассе. Мы сидели в прокуренном зале, пили водку, и он рассказывал о своих планах. Он хотел расширяться, выходить на новые маршруты. Ему нужны были надёжные люди.
Я слушал и кивал. Мне было всё равно. Я провалился в какую-то яму и не видел выхода.
Сергей говорил о деньгах, которые можно заработать. О машинах, о квартирах в Москве, о другой жизни. Я смотрел на него и думал, что он уже не тот парень, которого я знал. Он стал частью этой новой страны — жестокой, циничной, где выживает сильнейший.
Я им не был. Я был обычным работягой, которого жизнь загнала в угол. И теперь я расплачивался за свою слабость.
На обратном пути нас остановили. Не полиция — другие люди. Двое машин перегородили дорогу, из них вышли крепкие парни в чёрных куртках. Сергей выругался, велел мне не дёргаться.
Они говорили о территории, о каких-то договорённостях, о том, что Сергей влез не туда, куда следовало. Я сидел в машине и смотрел, как его бьют — методично, расчётливо, не до смерти, но больно. Он не сопротивлялся, только закрывал голову руками.
Потом один из них подошёл к машине, открыл дверь с моей стороны. Спросил, кто я такой. Я сказал, что просто водитель, никто. Он смотрел на меня долго, потом усмехнулся и захлопнул дверь.
Они уехали. Сергей с трудом забрался в машину, его лицо было в крови. Он сплюнул на пол и сказал, что это ерунда, что он разберётся. Но я видел страх в его глазах.
В ту ночь я понял, что зашёл слишком далеко. Что выхода больше нет.
Глава 7. Исповедь
Весна пришла поздно и нехотя. Снег таял неделями, превращая город в сплошную грязь. Крыши текли, дороги размывало, жизнь становилась ещё труднее.
Марина съехала к матери. Забрала Мишку, собрала вещи и ушла. Она не кричала, не плакала, просто сказала, что так будет лучше для всех. Я не стал её останавливать. Наверное, она была права.
Квартира опустела. Я ходил по комнатам и натыкался на следы их жизни — игрушки Мишки в углу, расчёска Марины в ванной, фотографии на стене. Счастливые лица, которых больше не было.
Я пил. Не сильно, но каждый вечер. Водка притупляла боль, помогала заснуть без снов. Утром я просыпался с больной головой и шёл на очередную работу с Сергеем.
Он оправился от той встречи на дороге, но что-то в нём надломилось. Он стал нервным, дёрганым, постоянно оглядывался. Говорил, что нужно залечь на дно, переждать. Потом всё наладится.
Я навещал Мишку по выходным. Он жил у бабушки, ходил в ту же школу, но стал ещё тише. Смотрел на меня, как на чужого. Я пытался с ним разговаривать, но слова не шли. Что я мог ему сказать? Что папа стал бандитом? Что мама ушла к другому? Что мир, в котором он родился, сломался и его уже не починить?
Марина избегала встреч со мной. Если я приходил, она уходила в другую комнату. Валентина Сергеевна смотрела на меня с жалостью и качала головой. Она знала всё — в маленьком городе ничего не утаишь.
Однажды вечером я сидел на берегу реки за городом. Вода была ещё холодной, льдины плыли к далёкому морю. Я думал о том, как легко было бы войти в эту воду и не выходить. Как просто было бы закончить всё.
Но я не сделал этого. Не из-за себя — из-за Мишки. Он не должен был расти с памятью об отце, который сдался. Я должен был хотя бы попытаться выбраться. Хотя бы попытаться стать человеком, которым он мог бы гордиться.
Эта мысль удержала меня на берегу. Тогда.
Глава 8. Предательство
Июнь принёс жару, какой не помнили старожилы. Асфальт плавился, люди прятались в тени, собаки лежали на обочинах с высунутыми языками.
Сергей предложил последнее дело. Большое, говорил он. После этого можно будет уехать, начать заново где-нибудь на юге, у моря. Он рисовал красивые картинки, но я видел, что он напуган. Те люди с дороги не отступили — они требовали свою долю, а Сергей не мог или не хотел платить.
Я согласился. Что мне было терять? Семья развалилась, жизнь превратилась в существование, будущего не было. Деньги от этого дела могли дать шанс — мне и Мишке. Я мог бы увезти его куда-нибудь, дать нормальную жизнь.
Мы выехали ночью. В машине, кроме нас, был ещё один человек — молодой парень по имени Костя, которого Сергей где-то нашёл. Он был нервный, постоянно дёргался, курил одну сигарету за другой.
На полпути нас снова остановили. Но на этот раз это были другие люди — те самые, которым Сергей задолжал. Они появились из темноты, как призраки, окружили машину.
И тогда Костя вышел из машины и встал рядом с ними. Он работал на них с самого начала. Сергей выругался, потянулся куда-то под сиденье, но его вытащили из машины раньше, чем он успел что-то сделать.
Меня тоже вытащили. Поставили на колени на обочине, рядом с Сергеем. Он смотрел на меня и в его глазах была не злость — только усталость и принятие.
Главный среди них — высокий мужчина с бритой головой — спросил, где товар. Сергей молчал. Его ударили, он сплюнул кровь. Снова спросили. Он снова молчал.
Потом бритый посмотрел на меня. Спросил, знаю ли я. Я покачал головой. Это была правда — я никогда не знал, что именно мы возим.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул своим, и они оттащили Сергея в сторону. Я слышал звуки ударов, его стоны. Потом выстрел. Один.
Меня подняли на ноги. Бритый сказал, что я могу идти. Что я никто и меня нет смысла убивать. Но если я скажу хоть слово кому-нибудь — найдут и меня, и моего сына.
Я шёл по ночной дороге до города восемь часов. Рассвет застал меня на окраине, у того же мёртвого завода. Я сидел на земле и не мог перестать трястись.
Глава 9. Тени прошлого
После той ночи я заболел. Лежал в своей пустой квартире с температурой, бредил, видел Сергея во сне — живого, смеющегося, таким, каким он был много лет назад. Потом его лицо менялось, становилось мёртвым, и я просыпался в холодном поту.
Валентина Сергеевна нашла меня через неделю. Пришла проверить, почему не плачу за квартиру. Увидела меня — грязного, больного, обросшего — и вызвала врача. Та приходила несколько раз, ставила уколы, качала головой.
Марина не пришла. Я не знал, сказала ли ей мать обо мне. Наверное, сказала. Наверное, ей было всё равно.
Когда я встал на ноги, прошло почти две недели. Город за это время не изменился — всё та же жара, та же пыль, те же согнутые фигуры на улицах. Но я изменился. Что-то сгорело внутри меня той ночью на дороге, и осталось только пепел.
Я пошёл к Мишке. Он играл во дворе у бабушки с каким-то мальчишкой, и когда увидел меня, его лицо… я никогда не забуду это выражение. Смесь надежды и страха. Он не знал, чего от меня ждать.
Я сел на скамейку, позвал его. Он подошёл медленно, настороженно. Я обнял его, чувствуя, как он напрягся сначала, а потом обмяк в моих руках. Он плакал, уткнувшись мне в грудь, и я плакал вместе с ним.
Я сказал ему, что люблю его. Что всегда буду любить. Что я плохой отец, но я стараюсь. Он кивал, не поднимая головы.
Марина вышла на крыльцо. Смотрела на нас издалека, скрестив руки на груди. Я встретился с ней глазами и не увидел там нены не говорили о примирении. Это было невозможно — слишком много разрушено. Но мы договорились о Мишке. Что он останется с ней, что я буду навещать его, что мы постараемся быть для него родителями, даже если больше не муж и жена.
Глава 10. Последняя осень
Осень девяносто четвёртого была холодной и дождливой. Листья облетели рано, деревья стояли голые, как скелеты. Город продолжал умирать — закрылась последняя школа, автобусы перестали ходить, люди уезжали, кто мог.
Я нашёл работу — настоящую, честную. Сторожем на старой подстанции за городом. Платили мало, но платили регулярно. Я сидел ночами в своей каморке, смотрел на мигающие огоньки приборов и думал о жизни.
Каждую субботу я приходил к Мишке. Мы гуляли по городу, разговаривали. Он постепенно оттаивал, начал улыбаться, рассказывать о школе, о друзьях. У него появился друг — мальчик из соседнего дома, такой же тихий и серьёзный.
Марина работала теперь на почте. Геннадий уехал из города — говорили, что у него проблемы с теми самыми людьми, которые убили Сергея. Его магазин закрылся, витрины заколотили досками.
Иногда, когда я приходил за Мишкой, мы с Мариной сидели на кухне и пили чай. Молчали, в основном. Но это молчание было другим — не враждебным, а каким-то усталым, принимающим.
Однажды она сказала, что жалеет обо всём. Не только об измене — обо всей нашей жизни. О том, что мы не уехали, когда могли. О том, что остались в этом городе, который сломал нас.
Я ответил, что уехать было некуда. Что везде одинаково. Что страна рухнула, и мы рухнули вместе с ней.
Она покачала головой. Сказала, что дело не в стране. Дело в нас. Мы сдались слишком рано. Перестали бороться. Позволили обстоятельствам победить.
Может, она была права. Я не знаю. Я знал только, что назад уже не вернуться. Что прошлое нельзя исправить. Можно только пытаться не разрушить то, что осталось.
Мишка рос. Он был умным мальчиком, учился хорошо, несмотря на всё. Учительница говорила, что у него способности, что его надо отправить в город, в хорошую школу. На какие деньги — она не уточняла.
Я откладывал каждую копейку. Почти не ел, не курил, не пил. Всё для него. Чтобы у него был шанс.
Глава 11. Приговор
Зима пришла рано и жестоко. Морозы в ноябре, каких не было двадцать лет. Трубы полопались по всему городу, люди топили буржуйки, жгли мебель, чтобы согреться.
Мишка заболел. Началось как простуда — кашель, температура. Марина лечила его народными средствами, потому что врач в городе остался один, и тот был вечно пьян. Я приносил мёд, малиновое варенье, какие-то травы — всё, что мог найти.
Но ему становилось хуже. Кашель перешёл в хрип, температура не спадала. Валентина Сергеевна сказала, что надо везти в область, в больницу.
Я пошёл искать машину. Стучался во все двери, предлагал все свои деньги. Никто не соглашался — бензина нет, дороги заметены, мороз такой, что техника не заводится.
Наконец нашёл старика с грузовиком, который согласился за двойную цену. Мы погрузили Мишку, укутанного в одеяла, и поехали.
Дорога до области — сто двадцать километров. В обычное время — два часа. В ту ночь мы ехали шесть. Грузовик глох, мы выходили и толкали, снег бил в лицо, мороз обжигал лёгкие.
Мишка дышал всё тяжелее. Марина сидела рядом с ним, держала его руку, шептала что-то. Я смотрел на них в зеркало и молился — хотя не молился уже много лет.
Мы доехали. Больница была переполнена, но нас приняли. Мишку забрали в реанимацию. Врач — молодая женщина с измученным лицом — сказала, что воспаление лёгких, что привезли поздно, что будут делать всё возможное.
Мы сидели в коридоре всю ночь. Марина уснула у меня на плече — впервые за много месяцев я чувствовал её так близко. Я не спал. Смотрел на белые стены, на мигающие лампы, на людей, таких же потерянных, как мы.
Утром вышла врач. Её лицо было серым. Она сказала, что сделали всё, что могли.
Мишка умер на рассвете. Ему было девять лет.
Глава 12. Пепел
Я неню похороны. Помню только холод — такой, что слёзы замерзали на щеках. Помню маленроб, белый наегу. Помню лицо Марины, превратившееся в маску.
Его похоронили рядом с моими родителями, на городском кладбище. Там же, где лежали все, кто жил и умер в Каменске за последние сто лет. Ещё одна могила среди сотен других.
После похорон я вернулся в свою квартиру. Сидел в темноте, не зажигая света. Не ел, не пил, не двигался. Просто сидел.
Марина пришла через три дня. Стояла в дверях, смотрела на меня. Потом села рядом. Мы сидели вместе, в тишине, и горе, которое было слишком большим для слов, связало нас снова — так, как не могла связать любовь.
Она сказала, что уедет. Что не может больше оставаться здесь, где всё напоминает о нём. Она уедет к сестре в Краснодар, там тепло, есть работа. Она хочет, чтобы я поехал с ней.
Я покачал головой. Сказал, что не могу. Что должен остаться здесь. С ним.
Она не стала спорить. Просто кивнула, как будто знала, что я так отвечу. Она ушла через неделю. Я проводил её на станцию, посмотрел, как поезд исчезает в снежной пелене.
Это было последний раз, когда я видел её.
Я остался. Продолжал работать сторожем, ходить на кладбище каждое воскресенье. Разговаривать с Мишкой, рассказывать ему о том, как прошла неделя. Он не отвечал, но я знал, что он слушает.
Город вокруг продолжал умирать. Люди уезжали, дома пустели, улицы зарастали бурьяном. Скоро здесь никого не останется. Только я и могилы тех, кого любил.
Иногда по ночам я выхожу на балкон и смотрю на небо. Звёзды здесь яркие — нет фонарей, нет огней, ничего, что мешало бы их видеть. Я смотрю на звёзды и думаю, что где-то там есть мой сын.
И я жду.
Жду того дня, когда смогу сказать ему, как сильно скучал.
Каменск, 1995 год. Последняя запись.