— Твой сын и макаронами наестся, а Леночке мясо нужнее, у нее гемоглобин низкий! — я вытряхнула сумки свекрови прямо в коридоре.
– Ешь, Ванюша, ешь. Это вкусно, это «Папа может», – голос свекрови звучал елейно, как у ведущей детской передачи. – А то мать твоя вечно какой-то преснятиной кормит, ни соли, ни вкуса.
Я стояла в проеме кухни и смотрела на эту идиллию. Мой пятилетний сын сидел за столом и жевал что-то серо-розовое, сморщенное, обильно политое кетчупом. Запах стоял соответствующий — дешевого жидкого дыма, глутамата и старой тряпки.
– Галина Петровна, – сказала я ровно, переступая порог. – Что у Вани в тарелке?
Свекровь дернулась, ложка звякнула о край тарелки. Она обернулась, натягивая на лицо привычную маску «святой простоты».
– Ой, Ирочка, ты уже вернулась? А мы тут обедаем. Вот, сосисочки сварила. Ребенок проголодался, а у тебя в холодильнике шаром покати, только трава какая-то да суп вчерашний.
Я подошла к столу. Взяла вилку у сына из рук. Подцепила кусок этой гадости.
– Ваня, выплюни, – скомандовала я.
– Мам, ну вкусно же... – заныл сын.
– Выплюни. Сейчас же.
Сын послушно выплюнул розовую кашу в салфетку. У него атопический дерматит. Любая химия — и к вечеру он будет чесаться так, что мы не будем спать всю ночь. Свекровь это знала. Мы обсуждали это сто раз. Я распечатывала ей список запрещенных продуктов. Я вешала его на холодильник.
– Вы зачем ему это дали? – я повернулась к ней. – У нас полный холодильник еды. Я вчера привезла три килограмма телятины с рынка. Я просила сварить суп с фрикадельками. Где мясо?
Галина Петровна поджала губы, обиженно поправляя фартук на необъятной груди.
– Ой, да что ты заладила! Мясо, мясо... Жесткое оно, твое мясо. Я начала крутить, а мясорубка не берет. Жилистое, старое. Я его выкинула, чтобы ребенка не травить. А сосиски эти хорошие, «Сливочные», по акции в «Пятерочке» взяла. Все дети любят сосиски, одна ты из своего мимозы делаешь.
Я открыла морозилку. Пусто.
Открыла холодильник. На полке сиротливо стояла кастрюля с пустыми макаронами. Телятины не было.
Три килограмма парной телятины. По восемьсот рублей за килограмм. Я ехала за ней через весь город к знакомому фермеру, стояла в очереди, выбирала лучшие куски без жилок.
Выкинула? Три килограмма?
– Вы выкинули мясо в мусорное ведро? – уточнила я, глядя ей прямо в глаза.
– Ну да, в мусоропровод сразу вынесла, чего вонять будет, – она отвела взгляд и начала суетливо собирать тарелки со стола. – Ира, не устраивай допрос. Я целый день с внуком сижу, спину не разгибаю, а ты приходишь и сразу с претензиями. Спасибо бы сказала.
Я подошла к раковине, вымыла руки. Медленно, тщательно. Вода шумела, заглушая мои мысли.
Я работаю аудитором. У меня сейчас сезон проверок. Я ухожу в восемь, прихожу в восемь. Мой муж, ее любимый сыночка Виталик, работает «свободным художником» — то есть лежит на диване и ищет себя, изредка принося в дом копейки, которых не хватает даже на коммуналку.
Я содержу этот дом. Я плачу ипотеку. Я оплачиваю лечение Вани. Я плачу свекрови двадцать тысяч в месяц, чтобы она забирала внука из сада и сидела с ним до моего прихода. Это была ее инициатива — «зачем чужой няньке платить, свои же есть».
– Покажите ведро, – сказала я.
– Что? – она замерла с полотенцем в руках.
– Ведро мусорное покажите. Если вы вынесли мясо в мусоропровод, пакет должен быть новым. Или вы по одному куску носили?
Лицо Галины Петровны пошло красными пятнами.
– Ты меня в воровстве подозреваешь?! Родную бабушку?! Да как у тебя язык поворачивается! Виталик! Виталик, ты слышишь, что твоя жена несет?!
Виталик, как обычно, материализовался на кухне при первых звуках скандала. Он стоял в дверях, почесывая живот под растянутой футболкой.
– Ир, ну ты чего опять? Мама же как лучше хотела. Ну выкинула и выкинула, может, правда испорченное было. Чего ты из-за куска мяса трагедию делаешь? Купим еще.
– На какие шиши купим, Виталик? – спросила я, не повышая голоса. – На твои? Ты в этом месяце принес пять тысяч. Мясо стоило две с половиной.
– Ну ты же у нас богатая, – буркнул он. – Начальница. Чего тебе эти копейки считать. Мать обижаешь.
Я посмотрела на них. Два сапога пара. Один — инфантильный паразит, вторая — наглая манипуляторша.
Я знала, что мясо она не выкидывала. Я подозревала это давно. Продукты исчезали из нашего дома с пугающей регулярностью. То пачка сливочного масла растворится («ой, я в кашу всю положила»), то сыр дорогой испарится («да засох он, я птичкам отдала»), то порошок стиральный закончится через неделю после покупки большой упаковки.
Но сегодня был перебор. Сегодня она накормила моего сына аллергеном, а мою еду, купленную на мои заработанные потом и кровью деньги, явно прибрала к рукам.
– Хорошо, – сказала я. – Разговор окончен. Ваня, иди в комнату, включи мультики. Галина Петровна, ваше рабочее время закончилось. Можете идти.
Она фыркнула, сорвала с себя фартук и швырнула его на стул.
– И пойду! Ноги моей здесь больше не будет! Неблагодарная! Я к внуку всей душой, а она мне чеки предъявляет!
Она демонстративно громко топала по коридору, гремела обувью, шуршала пакетами.
Я стояла в кухне и слушала.
Хлопнула входная дверь.
Я выдохнула. Подошла к окну. Через минуту из подъезда вышла Галина Петровна. Она шла тяжело, переваливаясь. В обеих руках у нее были огромные, набитые битком сумки. Те самые «челночные» баулы, с которыми она обычно приезжала «пустая», якобы только с гостинцами.
Сумки тянули ей руки к земле.
Три килограмма мяса. Плюс, наверное, еще крупы, сахар, масло. Все, что плохо лежало.
Она потащила это все на остановку автобуса, который идет к ее дочери. К моей золовке Леночке. Которая не работает, потому что «у нее тонкая душевная организация», и живет с каким-то очередным непризнанным гением.
В этот вечер я ничего не сказала мужу. Я просто заказала доставку еды для Вани — диетическое пюре и индейку. Сама пила чай без сахара.
Виталик ходил вокруг меня кругами.
– Ир, ну ты перегнула. Мама плачет, звонила сейчас. Давление у нее поднялось. Надо бы извиниться.
– За что? – я перевернула страницу книги, не глядя на него.
– За подозрения. Человек старой закалки, она привыкла экономить. Ну показалось ей мясо плохим.
– Виталик, иди спать. Я работаю.
Я знала, что просто так это оставлять нельзя. Если я сейчас проглочу, они сожрут меня целиком. Вместе с квартирой и машиной.
Мне нужны были доказательства. Железные. Чтобы носом ткнуть. Чтобы ни одной отговорки не осталось.
Прошла неделя. Я подготовилась.
В среду я снова поехала на рынок. Купила вырезку. Хорошую, дорогую. Купила фермерский творог. Сыр. Рыбу красную — форель, целую рыбину.
Забила холодильник под завязку.
Вечером сказала мужу и свекрови:
– Завтра у меня сложный день, проверка на объекте. Вернусь поздно, часов в десять. Галина Петровна, пожалуйста, сварите уху из головы и хвоста форели. А стейки я сама потом пожарю. И творог Ване на полдник дайте.
Утром я ушла как обычно.
Но в обед я не поехала на объект. Я поехала в магазин электроники. Купила миниатюрную камеру, которая пишет на карту памяти и транслирует на телефон.
Вернулась домой в час дня, когда они гуляли с Ваней на площадке. У меня есть приложение, я вижу геолокацию часов сына.
Зашла тихо. Поставила камеру на кухне, на верхнюю полку, за банку с крупой. Обзор идеальный: холодильник, стол, вход в коридор.
Ушла.
Весь день я сидела в офисе и смотрела в телефон.
Вот они пришли с прогулки. Галина Петровна кормит Ваню... пельменями. Магазинными.
– Кушай, кушай, бабушка купила, вкусные.
А где уха?
А уха не варилась. Рыба даже не доставалась из холодильника.
Час дня. Ваня ушел спать. Начинается самое интересное. Галина Петровна достает свои бездонные сумки. Открывает холодильник.
Достает форель. Всю рыбину целиком. Заворачивает в несколько пакетов. Кладет в сумку. Достает творог. Весь пакет. В сумку.
Достает кусок сыра. Отрезает от него тонкую пластинку — оставляет на тарелке. Остальной брусок — в сумку.
Потом она лезет в шкаф с бакалеей. Банка кофе. Пачка хорошего чая. Упаковка гречки. Все летит в ее баулы.
Она работает быстро, профессионально. Видно, что не в первый раз. Потом она звонит кому-то.
– Леночка, привет, доча. Да, сегодня приеду пораньше. Я тут рыбки тебе везу, свеженькая, и творожок домашний. А то ты там бледненькая совсем, кормить тебя надо. А эта? Да эта мегера на работе до ночи, не заметит. Она в холодильник-то не смотрит, только орет. А Ваське я пельменей сварила, пусть жрет, ему полезно, мужик растет.
Я нажала кнопку «запись».
Руки у меня не дрожали. Наоборот. Я чувствовала холодное, злое удовлетворение. Как охотник, который наконец-то загнал зверя в капкан.
Я вышла с работы в пять.
Подъехала к дому. Поднялась на этаж. Но ключом открывать не стала.
Позвонила в звонок.
Дверь открыла Галина Петровна. Она была уже одета, сумки стояли в коридоре, готовые к эвакуации.
– Ой! – она отшатнулась. – Ира? Ты же сказала, в десять будешь?
– Проверка раньше закончилась, – я вошла, не разуваясь. – А вы куда-то торопитесь?
– Да я... это... домой мне надо, к кошке. Ваня мультики смотрит, покормила я его, все хорошо.
Я посмотрела на сумки.
– Тяжелые, наверное? Давайте помогу.
– Нет! – она кинулась к баулам, закрывая их своим телом. – Я сама! Там... там вещи мои, кофты старые, на дачу везу.
– Кофты? – я усмехнулась. – А пахнет свежей рыбой.
– Тебе кажется! Это от соседей тянет! Все, Ира, дай пройти, мне на автобус пора.
В коридор вышел Виталик.
– О, Ирка. Ты чего рано?
– Виталик, помоги маме сумки донести до стола. На кухню.
– Зачем? – удивился муж. – Ей на выход надо.
– На кухню! – рявкнула я так, что Виталик вздрогнул. – Живо!
Я схватила одну сумку. Она была неподъемная. Килограммов десять, не меньше.
Вторую потащил Виталик, кряхтя.
– Мам, ты че туда, кирпичей наложила?
Галина Петровна семенила следом, бледная как моль.
– Не смей! Это мои вещи! Это личное пространство! Я в суд подам! Караул! Грабят!
Мы вошли на кухню. Я поставила сумку на стол.
– Открывайте, – сказала я.
– Не буду! – визжала свекровь. – Витя, убери ее! Она сумасшедшая!
Виталик стоял, переводя взгляд с меня на мать.
– Ир, ну реально, че ты прицепилась? Ну взяла мама может сахару немного, ну жалко тебе что ли?
– Сахару? – я рванула молнию на сумке.
Перевернула ее и вытряхнула содержимое прямо на стол.
Глухой стук.
На столешницу шлепнулась огромная форель в пакете. Следом полетели пачки масла, сыр, творог, банки с кофе, даже моя початая бутылка оливкового масла.
Виталик открыл рот.
– Мам?
Я взяла вторую сумку. Вытряхнула и ее.
Там было мясо. Та самая вырезка, которую я якобы еще не покупала, но которая лежала в морозилке «про запас». И еще порошок стиральный, пересыпанный в пакет. И туалетная бумага — четыре рулона.
– Это... – Галина Петровна хватала ртом воздух. – Это я купила! Сама! На пенсию!
– В магазине «Мой Холодильник»? – я достала телефон. – А вот чек на рыбу. Сверкаем номера партии? Или видео посмотрим?
Я включила запись на телефоне. Громко.
«Леночка, привет, доча... Я тут рыбки тебе везу... А эта мегера не заметит...»
Голос свекрови из динамика звучал особенно противно в тишине кухни.
Виталик покраснел до корней волос. Он смотрел на мать, как будто впервые ее видел.
– Мам, ты че... Ты реально это все у нас тащишь? Ленке?
– А что Ленка?! – вдруг заорала Галина Петровна, поняв, что отпираться бесполезно. Она преобразилась. Лицо перекосило злобой. – Ленке тяжело! Она одна, муж у нее безрукий, дети малые! А вы тут жируете! Икра, рыба красная, мясо парное! У вас денег куры не клюют! А сестра родная должна сухари грызть? Твой сын и макаронами наестся, ничего с ним не станется, а у Леночкиных детей анемия! Им питание нужно!
– Значит так, – сказала я. Голос был ледяным, стальным. Эмоций не было. Было решение. – Виталик, забирай у матери ключи.
– Ира...
– Ключи. Сюда.
Виталик протянул руку:
– Мам, дай ключи.
– Не дам! Я бабушка! Я имею право!
– Ты имеешь право на статью «Кража», – я подошла к ней вплотную. – Либо ты кладешь ключи на стол и исчезаешь из нашей жизни навсегда, либо я вызываю полицию. Запись у меня есть. Свидетели есть. Сумма ущерба за полгода потянет на уголовку. Ты этого хочешь? Опозориться на весь город?
Она швырнула ключи на пол. Звякнуло.
– Подавитесь! Жлобы! Чтоб у вас это мясо поперек горла встало! Проклинаю вас! Ноги моей здесь не будет!
Она начала сгребать продукты обратно в сумки.
– Стоять, – сказала я. – Продукты остаются. Это мое.
– Ты у старухи кусок хлеба изо рта вырываешь?!
– Это не твой хлеб. Вон.
Она выбежала из кухни, сыпля проклятиями. Хлопнула дверь.
В квартире повисла тишина.
Только гудел холодильник и тикали часы.
На столе горой лежали продукты. Мои продукты.
Виталик опустился на стул, обхватил голову руками.
– Ир... ну как так-то? Это же мама...
– Это воровка, Виталик. Обычная воровка. Которая обкрадывала твоего сына ради своей дочери. И ты это поощрял своей слепотой.
– Я не знал...
– Ты не хотел знать. Тебе было удобно. Ира работает, мама помогает, все довольны. А то, что я пашу как лошадь, а деньги утекают в черную дыру — тебе было плевать.
Я начала убирать рыбу обратно в холодильник.
– Значит так, Виталий. У меня два условия. Первое: твоя мать здесь больше не появляется. Никогда. Хочешь видеться — езжай к ней. Второе: ты устраиваешься на нормальную работу. С графиком, с зарплатой. Хватит искать себя. Мне нужен партнер, а не еще один иждивенец. Не найдешь за месяц — пойдешь жить к маме и Леночке. Будешь там макароны есть.
– Ты серьезно? – он поднял на меня глаза. В них был страх. Тот самый липкий страх человека, который понял, что халява закончилась.
– Серьезнее некуда. Я устала тянуть этот воз. Или мы гребем вместе, или я высаживаю балласт.
Вечером я пожарила ту самую рыбу. Сделала салат.
Мы ужинали. Ваня с аппетитом ел форель.
– Вкусно, мам! Лучше, чем бабушкины сосиски.
– Конечно, вкусно, сынок.
Виталик ел молча, уткнувшись в тарелку.
А я смотрела в окно. Там шел дождь, смывая грязь с улиц. И мне казалось, что он смывает грязь и с моей жизни.
Я чувствовала себя опустошенной, но удивительно спокойной. Как после тяжелой операции, когда больной орган наконец-то удалили.
Больно? Да.
Но теперь организм пойдет на поправку.
Я налила себе бокал белого вина. Сделала глоток. Холодное, терпкое.
В доме было тихо. Никто не шаркал ногами, не бубнил, не лез в мои шкафы.
Это была моя территория. И теперь я буду охранять ее с собаками.
А вы бы простили воровство ради «мира в семье» или выгнали бы такую родню взашей?