— Я отбегу на часик, буквально ноготки подпилить, а то мастер окно нашла! Ты же не зверина, выручишь по-родственному! — золовка впихнула мне в коридор троих своих отпрысков, швырнула пакет с чем-то липким и, не дожидаясь ответа, цокая каблуками, унеслась к лифту.
Я стояла в дверях своей стерильно чистой, любовно вылизанной к пятнице квартиры и смотрела на закрывшуюся дверь. В нос ударил резкий запах детской неожиданности, смешанный с дешевыми духами «Шахерезада», которыми поливалась моя золовка Светочка. В руках у меня остался пакет, ручки которого были подозрительно влажными, а у ног копошилась троица: старший, семилетний Егор, уже успевший пнуть мой белый комод, средняя, пятилетняя Лиза, которая тут же начала ныть, и годовалый Матвей в коляске-трости, который орал так, будто его режут.
Я медленно выдохнула. (Спокойно, Ира, спокойно. Час. Она сказала — час. Час можно потерпеть даже в аду, если знать, что потом выпустят). Я тогда еще не знала, что этот «час» растянется на трое суток кошмара, который закончится грандиозным скандалом в автосалоне.
На часах было семь вечера пятницы. Я, главбух с дергающимся глазом и мечтой о бокале холодного рислинга, планировала провести этот вечер в тишине. Муж, мой благоверный Виталик, должен был вернуться с вахты только завтра утром. А сейчас передо мной стояли три маленьких варвара, готовых разнести мою ипотечную «трешку» в щепки.
— Тетя Ира, я какать хочу! — заявил Егор и, не разуваясь, рванул по паркету в сторону туалета.
Грязь с его ботинок черными шрамами легла на светлый пол.
— Стой! — гаркнула я, но было поздно. Дверь захлопнулась.
Лиза, глядя на меня исподлобья, начала ковырять пальцем обои в прихожей. Те самые, итальянские, которые я ждала два месяца под заказ.
— Не трогай! — я выхватила её руку.
— А мама разрешает! — взвизгнула девчонка и ударила меня по руке.
Матвей в коляске перешел на ультразвук.
Ну, думаю, Света, ну удружила. Ладно. Час. Я справлюсь.
Я загнала всех на кухню. Это было стратегическое решение — там плитка, её мыть проще. Включила мультики на планшете, сунула каждому по банану (спасибо, что хоть продукты были). Матвея пришлось переодевать. В том пакете, что оставила Света, нашлись памперсы, но они были на размер меньше, чем нужно. (Экономит она, что ли? Или ребенок вырос, а мать не заметила?). Запах стоял такой, что глаза слезились. Пока я мыла чужого ребенка, меня мутило. Я своих детей уже вырастила, сыну двадцать, он в общаге живет, и я, честно говоря, отвыкла от этого «счастья материнства» с запахом аммиакa.
Прошел час.
Светы не было.
Телефон «абонент не абонент».
Прошло два часа.
Дети начали беситься. Егор нашел мои маркеры для скетчинга (мое хобби, моя отдушина!) и разрисовал коту Мурзику усы в зеленый цвет. Кот забился под диван и шипел оттуда как пробитое колесо. Лиза требовала «нормальной еды», отвергая мои паровые котлеты, и просила чипсов.
— Нет у меня чипсов, — рычала я, чувствуя, как начинает пульсировать висок.
— Ты жадина! Мама говорила, что ты жадина-говядина! — выдала девочка, глядя на меня чистыми голубыми глазами.
В десять вечера я позвонила Виталику.
— Виталь, твоя сестра бросила детей и пропала. Телефон выключен. Я сейчас взорвусь.
В трубке зашуршало, потом голос мужа, спокойный, как удав, выдал:
— Ириш, ну чего ты кипишуешь? Ну, может, задержалась девка. Загуляла, дело молодое. У неё муж в командировке, устала она одна с тремя. Войди в положение. Ты же мудрая женщина.
— Виталик, — сказала я очень тихо. — Какое, к черту, положение? У меня завтра отчетный период закрывать надо было, я работу на дом взяла. А у меня тут дурдом. Где её муж? Когда он вернется?
— Толик? Да кто ж его знает. Вроде в понедельник должен. Потерпи, Ир. Ну родная кровь же. Не чужие.
Я сбросила вызов. Родная кровь. Удобно быть добрым дядей за чужой счет, находясь за триста километров от эпицентра катастрофы.
В полночь телефон Светы включился. Я набрала тут же.
Гулкая музыка, пьяный смех.
— Алло? — голос Светы был тягучим, как сгущенка, и пьяным в дым.
— Света! Ты где?! У тебя дети орут, спать хотят, я не знаю, что с ними делать! Ты сказала — на час!
— Ой, Ирка... ну не гунди... — она икнула. — Я встретила... одноклассника. Мы тут... вспоминаем детство. Уложи их там... где-нибудь. Завтра заберу. Ну всё, чмоки!
И отключилась.
Я смотрела на погасший экран и чувствовала, как внутри меня поднимается горячая, черная волна бешенства. Не та интеллигентная злость, когда ты хмуришь брови, а та, первобытная, когда хочется взять сковородку и рихтовать ею лица.
Уложила я их кое-как. Сама легла в гостиной на диване, потому что в спальне у нас кровать высокая, побоялась, что мелкие свалятся, если с собой положу. Всю ночь я слушала: то пить, то писать, то страшно, то мультик. Утром квартира напоминала поле битвы после набега печенегов. Разлитый сок на ковре (пятно расплылось красной кляксой, как кровь моей нервной системы), крошки печенья в самых неожиданных местах, запах прелых подгузников, который, казалось, въелся даже в шторы.
Надо сказать пару слов, почему меня это так выстегивало.
Мы с Виталиком эту квартиру купили три года назад. До этого жили в «бабушатнике» с его мамой, Царствие ей Небесное, и вот с этой самой Светочкой. Я пахала на двух работах, плюс фриланс, чтобы собрать на первоначальный взнос. Я отказывала себе в маникюре, в отпуске, ходила в одном пуховике пять лет. А Светочка... Светочка «искала себя». Рожала детей от разных, но очень «перспективных» мужей (Толик был уже третий), жила на пособия и мамину пенсию, и считала, что ей все должны.
— Ира, ну у тебя же есть деньги, купи племяннику велосипед, — говорила она, когда я, шатаясь от усталости, приходила домой.
И Виталик поддакивал:
— Ир, ну мы же семья.
Когда мы наконец съехали, я думала — всё, свобода. Мой дом — моя крепость. Я купила белый диван. Белый! Это был символ моей новой, чистой жизни.
И вот сейчас на этом белом диване красовался жирный след от шоколадной конфеты, которую Лиза стащила из вазочки.
Суббота прошла в аду. Света трубку не брала. Виталик приехал утром, увидел этот бедлам, почесал затылок и... ушел в гараж.
— Ир, ну я не умею с малыми. Я там мужикам обещал помочь карбюратор перебрать. Ты уж сама как-нибудь. Ты же мать.
— Я мать взрослого сына! — заорала я ему в спину. — Я своего отнянчила!
Но дверь уже захлопнулась.
Я осталась одна. Опять.
К вечеру субботы я поняла, что у меня кончаются продукты. Дети мели всё, как саранча. Я сварила кастрюлю супа, они нос воротили: «Фу, с луком!». Пришлось вылавливать лук.
В воскресенье я была похожа на зомби. Грязные волосы (помыть голову было нереально — стоило зайти в ванную, как под дверью начинался вой), футболка в пятнах от каши, дергающийся глаз.
Света выложила в соцсеть фото. Она в сауне. С бокалом пива. Подпись: «Релакс. Девочки такие девочки».
Я смотрела на это фото, и у меня руки тряслись. Она там «релакс», а я тут оттираю пластилин от ламината. И главное — ни звонка. Ни вопроса: «Как там дети? Живы ли?». Полная уверенность, что я — бесплатная нянька, ломовая лошадь, которая никуда не денется.
Утро понедельника.
Я должна быть на работе. У меня квартальный отчет горит синим пламенем.
Света недоступна. Виталик свалил на работу в шесть утра, пока я спала урывками.
Я стояла посреди кухни. В раковине гора посуды. На полу — размазанная манная каша (Матвей учился есть сам). В голове — звон.
И тут я поняла: хватит.
Вот просто — хватит.
Я не крепостная. Я не нанималась.
Я вспомнила, где работает Толик, нынешний муж Светы и отец младшего (а может, и среднего, там черт ногу сломит). Он менеджер в автосалоне премиум-класса. Весь такой важный, в костюмчике, на "вы" и шепотом.
— Так, банда, — сказала я, вытирая руки о несвежее полотенце. — Одеваемся. Мы едем в путешествие.
— В Диснейленд? — с надеждой спросил Егор.
— Круче. К папе на работу. Будем смотреть машинки.
Собирались мы час. Матвей орал, Лиза не хотела надевать колготки, Егор искал свой трансформер. Я была мокрая, злая, но решительная, как танк. Я запихнула их в свою машину. Коляску-трость швырнула в багажник с такой силой, что чуть стекло не выбила.
Пока ехали, Лиза ныла, что её укачивает. Егор пинал мое кресло ногами.
(Господи, дай мне сил не высадить их на остановке).
Автосалон сверкал стеклом и хромом. Внутри — прохлада, запах дорогой кожи и кофе, тихая музыка. Чистота такая, что больно смотреть.
Я припарковалась прямо у входа, перегородив выезд новенькому «Лексусу». Охранник дернулся было ко мне, но, увидев мое лицо, передумал. Видимо, у меня на лбу было написано: «Не влезай — убьет».
Я выгрузила десант.
— Значит так, — сказала я детям. — Вон там, за стойкой, видите папу? Бегите к нему и кричите, как сильно вы его любите. И скажите, что мама потерялась, а тетя Ира уехала.
— А ты купишь мороженое? — спросил Егор.
— Папа купит. Всё купит. Бегом!
Я открыла дверь салона ногой, вкатила коляску с Матвеем, а старшие побежали вперед.
Толик стоял у блестящего черного джипа и что-то вдохновенно втирал солидному клиенту в дорогом пальто. Толик был при параде: белая рубашка, галстук, прическа волосок к волоску.
— Папа!!! — завопил Егор, врезаясь в Толика с разбегу грязными руками прямо в белую рубашку.
Толик поперхнулся на полуслове. Клиент отшатнулся.
— Папа, я какать хочу! — поддержала брата Лиза, дергая отца за пиджак.
Матвей в коляске, почувствовав новую акустику большого зала, выдал такую сирену, что сработала сигнализация у соседней машины.
— Ирина? — Толик вытаращил глаза, пытаясь отцепить от себя детей. — Ты что творишь? У меня клиенты!
Я подошла ближе. Я выглядела шикарно: треники, пучок на голове, мешки под глазами и пятно от каши на груди.
— Здравствуй, Анатолий, — сказала я громко, чтобы слышал весь салон, включая девушек на ресепшене, которые перестали печатать. — Твоя жена, а моя золовка, Светлана, ушла в пятницу на час делать маникюр и, видимо, заблудилась в маникюрном салоне на трое суток. Телефон она не берет. Я, к сожалению, не могу больше выполнять функции матери-героини, у меня своя работа есть. Так что принимай пополнение.
— Ира, ты с ума сошла? — зашипел он, краснея пятнами. — Забери их! Я не могу! Я на работе!
— Я тоже на работе, Толя. Была бы, если бы не этот цирк, — я развернула коляску и поставила на тормоз рядом с «Лексусом». — Подгузники в пакете, смесь там же. Егор хочет в туалет, Лиза хочет чипсов, Матвей просто хочет орать. Удачи в продажах!
— Ты не можешь их тут оставить! — взвизгнул он, забыв про солидность. Клиент уже откровенно ржал, снимая происходящее на телефон.
— Могу, Толя. Еще как могу. По закону — ты отец. А я — никто. Тетя-лошадь. Всё, адьос!
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала взгляды. Слышала, как Толик пытается оправдаться перед клиентом, как ноет Лиза. Но я не остановилась. Ни разу.
Я села в свою машину. Руки дрожали так, что я не могла попасть ключом в замок зажигания. Вставила. Завела. Включила музыку на полную катушку. Какой-то тяжелый рок.
И поехала.
Домой я не поехала. Я поехала на мойку. Заказала полную химчистку салона, хотя дети пробыли там всего полчаса. Мне нужно было смыть этот запах. Потом заехала в кофейню, взяла огромный капучино и сидела в машине, глядя на дождь.
Телефон разрывался. Звонил Толик. Звонил Виталик. Потом начал звонить какой-то незнакомый номер — наверное, Света протрезвела, когда ей муж вставил пистон.
Я выключила телефон. Совсем.
Вечером я вернулась домой.
Виталик сидел на кухне, мрачный как туча. Детей не было.
— Ты что устроила? — начал он, как только я вошла. — Ты меня опозорила! Толика чуть не уволили! Света в истерике, говорит, ты психопатка! Матери звонили, у неё давление!
Я молча прошла в ванную, включила воду.
— Ты меня слышишь?! — он ломился в дверь. — Как ты могла бросить детей в автосалоне?!
Я открыла дверь. Спокойно посмотрела на него.
— А как твоя сестра могла бросить их на меня на три дня без предупреждения? Как ты мог свалить в гараж, видя, что я загибаюсь?
— Это другое! — завел он свою любимую шарманку. — Она же мать, ей отдых нужен! А ты... ты эгоистка, Ира. Я не знал, что ты такая жестокая.
— Жестокая? — я усмехнулась. — Нет, Виталик. Я просто справедливая. И знаешь что?
Я прошла в коридор, достала из шкафа его спортивную сумку и кинула ему под ноги.
— Собирай вещи.
— В смысле? — он опешил. — Ты меня выгоняешь? Из-за этого?
— Не только. Из-за всего. Из-за того, что для тебя комфорт сестры важнее моей жизни. Из-за того, что ты считаешь нормальным, что об меня вытирают ноги. Езжай к маме. Или к Свете. Помогай ей детей растить, раз ты такой добрый. А я хочу тишины.
— Это и моя квартира! — взвизгнул он.
— Твоя тут одна пятая доля, которую мы оформили, чтобы ипотеку дали. Я тебе её выплачу. Возьму кредит и выплачу. Только свали. Видеть тебя не могу.
Он уходил долго. Кричал, угрожал, давил на жалость. Говорил, что я никому не нужна буду в свои сорок пять, «старая грымза».
Я молчала. Я просто ждала, когда захлопнется дверь.
И когда она захлопнулась, я не сползла по стене. Я не заплакала.
Я пошла на кухню. Налила себе бокал вина, который не успела выпить в пятницу.
Села на свой (теперь снова мой) диван.
Тишина.
Боже, какая же вкусная тишина.
Никто не орет. Никто не требует. Не воняет чужими духами и грязными носками.
Конечно, потом был развод. Были суды, дележка ложек и вилок. Света писала гадости про меня во всех соцсетях, рассказывая, какая я детоненавистница. Родня Виталика проклинала меня до седьмого колена.
Но знаете что?
Прошел год. Я выплатила Виталику его долю. Сделала ремонт — переклеила те обои, что испортила Лиза.
Я прихожу домой, и там чисто. Я могу лежать в ванной два часа. Я могу сорваться в выходные за город, не отпрашиваясь у «семьи».
Иногда мне бывает одиноко. Врать не буду.
Но потом я вспоминаю тот понедельник. Лицо Толика. Вопли детей. Пьяный голос Светы: «Ой, не гунди».
И понимаю: лучше быть одной, чем быть кормом для паразитов.
Свобода пахнет не одиночеством. Она пахнет чистым кофе, свежим бельем и самоуважением.
А вы бы смогли вот так, при всех, вернуть «подарочек» нерадивым родителям, или терпели бы до последнего?