– Мам, подкинь пятнашку до зарплаты, – голос Костика в трубке звучал как всегда: уверенно, без тени сомнения.
Я стояла в очереди в аптеке. Таблетки от давления подорожали, а рецепт уже выписан. Спина напряглась.
– Костик, тебе тридцать два года, – сказала я тихо, потому что рядом стояли люди. – Может, сам как-нибудь?
– Мам, ну что ты начинаешь? У меня кредит, ты же знаешь.
Я знала. Кредит на машину, которая стоит больше моей годовой пенсии. Знала, что у сына зарплата семьдесят тысяч — случайно увидела выписку, когда в прошлом году заезжала помочь с уборкой. Знала, что он не отказывает себе в ресторанах и новых кроссовках.
– Ладно, – сказала я. – Переведу.
Положила трубку и купила таблетки — половину упаковки, потому что на целую уже не хватало.
Восемь лет я так живу. С тех пор как младшая окончила институт и вроде бы встала на ноги. Тридцать пять тысяч в месяц уходило детям — это почти вся моя зарплата, я работаю уборщицей в поликлинике и получаю сорок две тысячи вместе с пенсией. Откладывала на операцию — у меня проблемы с суставами, врачи говорят, нужно делать, пока не поздно. Но какое там откладывать, если каждую неделю звонок: мам, подкинь.
Муж умер двенадцать лет назад. Толя был хорошим человеком, работящим — и детей так же воспитывал, пока был жив. Но после его смерти что-то сломалось. Я осталась одна, и мне казалось, что единственное, что я могу дать детям, — это деньги. Что так я покупаю их любовь, их звонки, их «мам, ты как?».
На самом деле я покупала только новые просьбы.
Первые годы было легче. Дети ещё учились, потом устраивались на работу — им действительно нужна была помощь. Но время шло, а просьбы не прекращались. Костик женился, купил машину в кредит, взял ипотеку — и каждый месяц звонил с новой «срочной проблемой». Ленка устроилась на работу, стала нормально зарабатывать — но привычка «мам, подкинь» осталась.
Четыре-пять звонков в месяц. Иногда больше. «До зарплаты», «на срочное», «там такая ситуация, потом объясню». Я отдавала, потому что как иначе? Свои же.
Подруга Тамара как-то сказала:
– Рита, ты им всё отдаёшь, а себе что оставляешь?
Я отмахнулась тогда. Сказала — дети важнее. Тамара покачала головой, но спорить не стала. У неё самой сын в Германии, внуков по видеосвязи показывает. Другая история.
Но иногда, ночью, когда колени ноют и сна нет, я вспоминала её слова. «А себе что оставляешь?» Хороший вопрос. Ответа у меня не было.
Через три дня позвонила Ленка. Двадцать девять лет, работает администратором в салоне красоты.
– Мамуль, у меня форс-мажор, – голос дочери звенел тревогой. – Срочно нужно двадцать тысяч. Прям очень срочно.
Я сидела на кухне, пила чай с сухарём — потому что хлеб уже закончился, а до пенсии ещё неделя. Сглотнула, но ответить сразу не смогла.
– Что случилось? – спросила наконец.
– Ну мам, это личное. Мне очень надо. Ты же не откажешь?
Личное. Я потом увидела в её соцсетях фотографии из нового салона — наращивание ресниц, маникюр, какие-то процедуры для лица. Форс-мажор.
– Лена, у меня нет двадцати тысяч, – сказала я. И это была правда, потому что пятнадцать я уже отправила Костику. – Могу дать десять. Больше просто нет.
Пауза в трубке. Ленка вздохнула так, будто я её предала.
– Ладно, давай десять. Но ты же понимаешь, что мне этого не хватит?
– Понимаю, – сказала я.
И перевела. Последние десять тысяч, которые лежали на карте.
До пенсии оставалось шесть дней. Я питалась гречкой и тушёнкой, которую купила по акции в прошлом месяце. Суставы болели так, что ночью просыпалась, но на обезболивающие денег не было.
Костик обиделся, что я дала ему только пятнадцать, а Ленке — десять. Позвонил через два дня:
– Мам, ты чего сестре меньше дала? Типа я у тебя любимчик?
Я не знала, что ответить. У меня просто не было больше.
– Костя, у меня не было больше.
– Ну да, конечно, – хмыкнул он. – Ладно, проехали. Я чё звоню-то — в следующем месяце надо будет ещё немного. Там страховка на машину, сама понимаешь.
Я поняла. Страховка на машину за полтора миллиона. Моя зарплата — сорок две тысячи.
– Посмотрим, – сказала я.
И впервые за восемь лет подумала: а может, хватит?
В ноябре Костик позвал на день рождения внучки. Лизоньке исполнялось пять лет.
Я готовилась неделю. Купила платье — не себе, конечно, а ей, розовое, с блёстками. Потратила три тысячи, которые откладывала на лекарства. Но как иначе? Единственная внучка.
Приехала в назначенное время. У Костика квартира хорошая — двушка в новом доме, с ремонтом. Ипотека, конечно, но живут-то неплохо. Жена его, Настя, открыла дверь, улыбнулась натянуто. Мы с ней не особо ладим, но я стараюсь не лезть.
– Проходи, мам, – Костик показался из комнаты. Новые кроссовки, футболка модная. Я вспомнила, что на эти кроссовки он просил у меня двенадцать тысяч в августе. – Подарок на тумбочку положи.
Гости уже были — человек десять, друзья Костика с жёнами, какие-то коллеги. Нарядные, громкие.
Лизонька подбежала ко мне:
– Бабуля!
Я обняла её, и на секунду стало хорошо. Тепло. Ради этого и терпела всё.
Но потом Настя позвала к столу, и началось.
Стол был богатый — заливное из судака, буженина, салаты. Я села с краю, рядом с незнакомой женщиной, которая оказалась Настиной подругой.
– А вы кто? – спросила она приветливо.
– Мама Костика.
Женщина улыбнулась:
– О, слышала о вас! Костик говорил, что вы очень помогаете. Прям выручаете постоянно.
Щёки загорелись. Я не знала, что ответить, поэтому просто кивнула.
А потом Костик встал с бокалом. Тост, всё как положено. И вдруг говорит:
– Ну и отдельное спасибо маме! Без неё бы не справились. Мам, ты у нас главный спонсор!
Смех за столом. Добродушный такой, весёлый. Главный спонсор. Я сидела с куском буженины во рту и не могла проглотить.
Десять человек смотрели на меня. Настя улыбалась. Костик поднял бокал.
– Шучу, шучу. Но правда, мам, спасибо, что выручаешь.
Я встала из-за стола и вышла в коридор. Мне нужен был воздух. Схватила куртку, обулась кое-как.
– Ты куда? – крикнул Костик. – Мам, ты чего? Я же пошутил!
Дверь закрылась. Я стояла на лестничной площадке, и ноги не держали — но не от боли, а от чего-то другого. От злости, наверное. Или от стыда. Сама не поняла.
Главный спонсор. Столько лет я кормила взрослых детей — работающих, здоровых, самостоятельных. Триста тридцать тысяч в год. Почти три миллиона за все годы. Деньги, которые могли пойти на мою операцию, на мои лекарства, на мою жизнь.
Домой ехала на автобусе и смотрела в окно. За стеклом мелькали фонари, и я думала о том, что так больше продолжаться не может.
На следующий день Костик позвонил извиняться.
– Мам, ну ты чего ушла-то? Я же пошутил. Настя расстроилась, говорит, бабушка обиделась.
– Бабушка не обиделась, – сказала я. – Бабушка устала.
– От чего устала? Посидели бы, поболтали, торт ещё был.
Я не ответила сразу. Как объяснить человеку, который всю жизнь получал деньги по первому требованию, что слово «спонсор» — это не смешно? Что это правда, и правда эта — горькая.
– Ладно, забей, – Костик вздохнул. – Слушай, раз уж на связи — в следующий вторник скинешь двадцатку? Страховка эта достала.
Я закрыла глаза. Вот так. Извинения — и тут же просьба. Годы одна и та же схема.
– Посмотрим, – сказала я.
И положила трубку.
В тот вечер я села и подсчитала. Взяла тетрадку, ручку, и начала вспоминать — по месяцам, по годам. Сколько отдала Костику, сколько Ленке. Не все суммы помнила точно, но примерно получалось: триста двадцать — триста пятьдесят тысяч в год. За восемь лет — почти три миллиона рублей.
Три миллиона.
Моя операция стоит двести тысяч. На неё у меня денег нет уже пять лет.
Я сидела с этой тетрадкой, и цифры плыли перед глазами. На эти деньги можно было сделать пятнадцать операций таких, как мне нужна. Или купить машину, как у Костика. Или внести первый взнос на квартиру. Или просто жить нормально, без подсчёта каждой копейки.
На следующее утро позвонила Ленка.
– Мам, слышала, что ты с дня рождения ушла? Костик сказал, обиделась на шутку.
– Не обиделась.
– А чего тогда?
Я помолчала, подбирая слова. Ленка ждала. В трубке было слышно, как она жуёт что-то — завтракает, наверное.
– Лена, ты знаешь, сколько я вам отдала за последние восемь лет?
– В смысле — сколько?
– В рублях. Знаешь?
Пауза. Жевание прекратилось.
– Ну, не знаю. Помогала и помогала, мы же семья.
– Три миллиона рублей. Примерно.
Ленка замолчала.
– Мам, ты чего считаешь-то? Разве мать считает, сколько на детей потратила?
– А дети считают?
– Что считают?
– Сколько у матери осталось.
Ленка не отвечала. Я слышала, как она сопит в трубку — то ли обиделась, то ли растерялась.
– Мам, ты какая-то странная стала. Может, к врачу сходить?
– К врачу мне не на что ходить. На операцию коплю уже пять лет, а вы каждый месяц всё забираете.
– Мы не забираем! Мы просим!
– А я отдаю. Последнее отдаю. Потому что «мы же семья». Потому что вы мои дети. Потому что матери должны.
Голос дочери стал колючим:
– И что, теперь не будешь?
Я помолчала. За окном было пасмурно, ноябрь серый и холодный. Ноги ныли — погода менялась.
– Ленка, я не знаю, – сказала честно. – Я просто больше не могу так жить.
– Ну и ладно, – бросила она. – Обойдёмся как-нибудь.
И повесила трубку.
Две недели после этого разговора никто не звонил. Я работала, ходила на рынок за дешёвыми овощами, варила щи на неделю вперёд. Откладывала по чуть-чуть — тысячу туда, две сюда. Впервые за всё это время на карте накопилось больше пятнадцати тысяч.
Непривычно было — иметь деньги и не отдавать их сразу.
Но радости не было. Телефон молчал. Ни «как дела», ни «что нового». Будто я умерла для них, потому что перестала быть полезной.
Может, так и было всегда? Может, звонили только потому, что знали — дам денег? А если не дам — зачем звонить?
Эти мысли приходили ночью, когда не спалось. Я гнала их, убеждала себя, что это не так, что дети любят, просто обижены. Но червячок сомнения грыз и грыз.
Через неделю они позвонили оба. В один день, с разницей в два часа.
Первым — Костик:
– Мам, слушай, мне нужно двадцатку. Страховка горит, я же говорил.
Я сидела на кухне, грела руки о кружку с чаем. За окном падал снег — первый в этом году, красивый такой, тихий.
– Нет, – сказала я. Голос не дрогнул, хотя живот скрутило от волнения.
Пауза.
– В смысле — нет? У тебя нет денег?
– В смысле — нет, не дам.
– Мам, ты чего? Это же срочно!
– Костя, тебе тридцать два года. У тебя зарплата семьдесят тысяч. У меня — сорок две. Я больше не могу тебе помогать.
Костик затих секунд на десять. Я слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, удивлённое.
– То есть как это — не можешь?
– Вот так. Всё это время я отдавала вам всё, что зарабатывала. Мне шестьдесят скоро, ноги болят, на операцию денег нет. Я больше не могу.
– Но ты же мать! – голос Костика стал громче. – Матери так не поступают!
– Костя, я тебя люблю. Но ты взрослый человек. Взрослые люди решают свои проблемы сами.
– Ты серьёзно сейчас?
– Абсолютно.
Он бросил трубку. Не попрощался, просто отключился.
Через два часа позвонила Ленка. Уже знала, видимо — Костик рассказал.
– Мам, это правда? Ты Косте отказала?
– Правда.
– И мне тоже откажешь, если что?
– Лена, мне нечего тебе давать. Я живу на сорок две тысячи. Этого едва хватает на еду и лекарства.
– Но мы же твои дети! – голос дочери задрожал. – Ты должна нам помогать!
– Почему я должна?
– Потому что ты мать!
Я не нашлась что ответить. Смотрела на снег за окном и думала о том, как все эти годы верила в эти слова. «Потому что ты мать». «Матери должны». «Дети всегда на первом месте».
– Лена, тебе двадцать девять лет. Ты здоровая, работающая женщина. У тебя нет детей, нет кредитов, нет обязательств. Почему ты просишь деньги у матери, которая зарабатывает меньше тебя?
Она всхлипнула в трубку:
– Я не думала, что ты такая жестокая.
– Я не жестокая. Я просто больше не могу.
Ленка тоже бросила трубку.
Я сидела одна на кухне. Снег всё падал, тихий и белый. Чай остыл, а я даже не заметила.
Плечи расправились сами собой.
Прошло четыре месяца.
Костик устроился на вторую работу — подрабатывает по выходным, доставка какая-то. Ленка стала экономить: больше никаких салонов, никаких форс-мажоров с наращиванием ресниц. Настя (жена Костика) как-то написала мне, что они наконец-то начали откладывать на отпуск сами.
Получается — могли всё это время. Могли работать больше, могли тратить меньше. Просто зачем, если есть мама, которая всегда даст?
Звонят редко. Раз в две-три недели, не чаще. И звонки эти — короткие, сухие. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну ладно, пока». Обижены, это чувствуется в каждом слове, в каждой паузе.
На новый год не позвали — отмечали отдельно. Я сидела одна, смотрела «Иронию судьбы» и ела винегрет. В квартире стояла такая тишина, что слышно было, как тикают часы на стене.
Лизоньку видела один раз за всё время. Костик привёз на полчаса — молча сидел в машине, пока внучка пила у меня чай. Потом посигналил, и Лиза убежала. Даже не попрощалась толком.
Это больно. Каждый раз, когда телефон молчит целую неделю, — больно. Когда вижу фотографии внучки в соцсетях, а не вживую — больно. Когда понимаю, что для детей я была нужна только как банкомат — больно так, что дышать тяжело.
Но я наконец-то отложила деньги.
Восемьдесят тысяч за четыре месяца. На операцию ещё не хватает, но это начало. Врач говорит — к лету соберу. Если буду продолжать в том же духе. Если не сорвусь, не отдам всё по первому звонку.
Седая прядь у виска стала шире — это я заметила, когда красилась перед Восьмым марта. Морщин прибавилось. Но глаза другие. Не затравленные, как раньше, когда постоянно ждала очередного звонка с просьбой.
Я сплю спокойно — давно так не было. Не просыпаюсь с мыслью: а хватит ли на этот месяц? Не считаю дни до пенсии, как раньше. Не экономлю на таблетках, чтобы отдать детям.
Тамара говорит — правильно сделала. Говорит, им это полезно, научатся ценить деньги. Может, она права. А может, нет.
Иногда думаю: может, надо было раньше? Может, если бы сказала «нет» тогда, в самом начале — они бы выросли самостоятельными раньше? Не ждали бы подачек от матери, как птенцы с открытыми ртами. Научились бы планировать, экономить, жить по средствам.
Не знаю. Время вспять не отмотать.
А может, я перегнула. Может, мать не должна так. Может, надо было терпеть дальше — ради Лизоньки, ради «мы же семья». Может, любовь — это и есть отдавать последнее, не считая.
Но тогда что остаётся мне? Больные колени и пустой холодильник? Жизнь до следующей пенсии?
Не знаю.
Жестокая я мать или правильно сделала? Что скажете?