В прихожей пахло жареным луком и чужой наглостью. Запах лука пробивался из кухни, где моя свекровь, Клавдия Тимофеевна, очевидно, готовила свои фирменные «котлеты с хлебом и ароматом мяса», а наглость висела в воздухе плотным туманом — липким, густым, вязким, — будто его можно было не разогнать, а раздвигать плечом. Тут уж как повезёт.
Я стояла за приоткрытой дверью собственной квартиры, зажав в руке ключи, и чувствовала себя шпионом в тылу врага. Впрочем, враг был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не удосужился захлопнуть входную дверь на защелку.
— Эдик, ну ты сам подумай! — гремел голос Клавдии Тимофеевны. Он напоминал звук работающей бетономешалки: такой же настойчивый, гулкий и вызывающий мигрень. — Твоя Вика — баба, конечно, видная, актриса, прости Господи, но куда ей столько денег? Триста тысяч! Это же уму непостижимо! А Леночке машину чинить надо. У неё двое детей, она в маршрутках мучается, как святая великомученица!
— Мам, ну это же её премия… — вяло проблеял мой муж. В этом «мам» слышалось полное отсутствие позвоночника. Эдик у меня работал в строительном магазине, таскал мешки с цементом, но дома превращался в человека-желе.
— Что значит «её»? — возмутилась свекровь. — Вы семья! Бюджет общий! Она эти деньги за что получила? За то, что в сериале два раза улыбнулась и один раз в обморок упала? Это легкие деньги, сынок. Шальные. А легкие деньги должны идти на благие дела. На помощь родне!
Я тихонько прикрыла дверь, сделала глубокий вдох, натянула на лицо свою лучшую сценическую улыбку — ту самую, которой я обычно встречаю режиссера после трех бессонных ночей — и вошла в «зрительный зал».
— Добрый вечер, семья! — громко произнесла я, сбрасывая туфли. — А я смотрю, у нас тут партийное собрание? Делим шкуру неубитого медведя? Или уже убитого и освежеванного?
На кухне воцарилась тишина. За столом сидела свекровь, Эдик мой муж, и — сюрприз! — золовка Леночка. Леночка была существом удивительным: при росте метр шестьдесят и весе пятьдесят килограммов она умудрялась занимать собой всё свободное пространство и кислород.
— Ой, Викуся пришла! — фальшиво пропела Леночка, торопливо пряча за щеку кусок дорогого сыра, который я покупала себе к вину. — А мы тут чай пьем. Мама котлеток нажарила. Твоих любимых, из свинины.
— Вижу, — кивнула я, проходя к мойке. — И слышу. Стены у нас, Клавдия Тимофеевна, тонкие. Прямо как ваша душевная организация, когда речь заходит о чужих деньгах.
Свекровь побагровела, но боевую стойку не сдала. Она поправила на груди необъятную брошь и пошла в атаку:
— А что скрывать, Виктория? Мы люди простые, прямые. Эдик сказал, тебе премию дали. За роль в том сериале про следователя.
— Дали, — спокойно согласилась я, наливая себе стакан воды. — Только не за роль, а за главную роль в драме. И не дали, а я заработала. Это когда работаешь, Клавдия Тимофеевна, а не кроссворды в подъезде разгадываешь.
— Ты мать не учи! — взвизгнула свекровь, хлопнув ладонью по столу. — Я ветеран труда! Я жизнь положила, чтобы Эдика вырастить! А ты… Ты эгоистка! Леночке машина нужна позарез. У неё коробка передач полетела!
— И совесть, похоже, тоже полетела, причем давно и на сверхзвуковой скорости, — парировала я, глядя прямо в бегающие глазки золовки. — Лена, а муж твой где? Тот, который бизнесмен великий?
— У Коли временные трудности! — взвилась Леночка. — И вообще, мы — семья! У тебя триста тысяч, тебе что, жалко для племянников? Ты же богатая, у тебя шуба есть!
— Шубу я купила три года назад в кредит, который сама и закрыла, — отрезала я.
Эдик попытался вмешаться, подав голос из-под плинтуса:
— Вик, ну правда… Машина нужна. Мы же потом… отдадим. Может быть.
— «Может быть» —Эдик, — усмехнулась я. — Клавдия Тимофеевна, давайте начистоту. Вы уже распределили мои деньги. Леночке — на ремонт машины, вам, наверное, на новые зубы или санаторий, а Эдику — новую удочку, чтобы молчал и не отсвечивал. Я угадала?
Свекровь надулась, как жаба перед грозой.
— Ты, Виктория, не язви. Ты в нашу семью пришла, мы тебя приняли, обогрели…
— В мою квартиру вы пришли, — мягко, но весомо поправила я. — И обогрели вы меня только своими советами, от которых у меня крапивница.
— Хамка! — выдохнула Клавдия Тимофеевна. — Вот говорила я Эдику, бери Галю с третьего подъезда! Она хоть и косоглазая, зато покладистая! А эта… Артистка погорелого театра! Да кому ты нужна, кроме моего сына-золота?
Я медленно поставила стакан на стол. Звон стекла прозвучал как гонг. Мои глаза наполнились слезами — техника Станиславского в действии, мгновенный вызов влаги. Губы задрожали.
— Вы… «Вы правда так думаете?» —прошептала я, оседая на стул. — Что я жадная? Что я для семьи… ничего?
Родственнички переглянулись. Леночка перестала жевать. Эдик приободрился, увидев слабину.
— Ну, Вик, не плачь, — начал он, — просто мама говорит дело…
— Молчи, идиот! — вдруг заорала я так, что Леночка икнула. — Какая премия?! О чем вы?!
Я схватилась за голову и начала раскачиваться из стороны в сторону.
— Меня уволили! — выдохнула я трагическим шепотом. — Сегодня утром. Режиссер сказал, что я бездарность. И не просто уволили… Я разбила прожектор. Дорогой, немецкий. Он стоит полмиллиона.
В кухне повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Клавдия Тимофеевна побледнела, её румянец стек куда-то в район двойного подбородка.
— Как… разбила? — просипела она.
— Вдребезги! — рыдала я, пряча лицо в ладонях и наблюдая сквозь пальцы за их реакцией. — Мне выставили счет. Если я не отдам деньги до понедельника… Меня засудят. Квартиру опишут! Эдик, милый, у нас же есть накопления? Мама, Клавдия Тимофеевна, у вас же есть «гробовые»? Помогите! Мы же семья! Леночка, продай машину, спаси меня! Иначе нас всех выселят на улицу, ведь Эдик прописан здесь!
Эффект был бесподобный.
Первой очнулась Леночка. Она вскочила, опрокинув стул.
— Ой, мне же детей из садика забирать! Совсем забыла! Коля убьет! — Она метнулась в коридор со скоростью таракана, увидевшего включенный свет.
Следом ожила Клавдия Тимофеевна.
— Какие гробовые, Вика? Ты в своем уме? Я на лекарства еле наскребаю! И вообще, сама виновата! Руки-крюки! Я всегда знала, что ты неумеха! Эдик, собирайся!
— Куда, мам? — Эдик хлопал глазами, пытаясь осознать, как его мир рухнул за три секунды.
— Домой! Ко мне! — рявкнула мать. — Пока здесь приставы двери не опечатали! Не хватало еще, чтобы нас в твои долги втянули! Разводиться надо, сынок, срочно разводиться, пока имущество не арестовали!
— Но мам…
— Никаких мам! Бери куртку!
Они вымелись из квартиры через две минуты. Дверь захлопнулась.
Я встала, вытерла сухие уже глаза и подошла к окну. Видела, как Леночка бежит к остановке, а Клавдия Тимофеевна толкает Эдика в спину, что-то яростно выговаривая.
В тишине квартиры громко тикали часы. Я достала телефон, открыла приложение банка. На счету красовалась сумма премии. Триста тысяч рублей. Целые и невредимые.
— Ну что ж, — сказала я своему отражению в темном стекле. — Спектакль окончен. Зрители покинули зал, не дождавшись поклонов.
Я набрала номер слесаря.
— Алло, Сергей? Да, это Виктория. Вы говорили, что можете срочно сменить замки. Да, прямо сейчас. Плачу двойной тариф.
Вечером я сидела в кресле и бронировала тур. Для себя. Одной. Потому что нервные клетки не восстанавливаются, а мужья, как выяснилось, явление приходящее и уходящее, особенно когда на горизонте маячат долги, а не доходы.
А мораль тут простая, девочки: прежде чем делиться с ближним последней рубашкой, убедитесь, что он не держит за спиной ножницы, чтобы раскроить её на лоскуты для своих нужд.