– Опять ты со своими идеями.
Олег даже не оторвался от телефона. Я стояла в дверях гостиной с двумя билетами на выставку. Купила утром, хотела сделать сюрприз. Импрессионисты. Он когда-то говорил, что любит Моне.
– Извини, – сказала я. – Думала, тебе понравится.
Он пожал плечами: «Мне всё равно, решай сама, но ты же понимаешь».
Я убрала билеты в сумку.
Одиннадцать лет брака, и все эти годы я говорила «прости» за всё — за свои желания, за свои предложения, за то, что вообще открывала рот и говорила что-то, кроме «как скажешь».
Когда-то я была другой, или мне так кажется? Память - странная штука, может, я всегда была такой удобной.
Вечером мы выбирали фильм. Обычный вечер — пятница, работа позади, выходные впереди. Я сидела на диване, теребила серёжку. Всегда делаю так, когда нервничаю. А я нервничала, хотя повода не было.
– Давай комедию посмотрим, – предложила я. – Есть одна новая, трейлер видела ещё в декабре. Про семью, которая...
– Не, ерунда какая-то, – Олег листал список на телевизоре. – Вот это лучше.
Боевик — третий за неделю: в понедельник смотрели про спецназ, в среду про полицейских, теперь вот про морских пехотинцев.
– Извини, но может всё-таки...
– Лар, ну я же сказал.
Я кивнула, и мы сели смотреть - взрывы, стрельба, мужчины с суровыми лицами. Олег смотрел внимательно, с сосредоточенным лбом и прищуренными глазами, ему нравилось.
Через двадцать минут я поймала себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль: он увлечён, ему хорошо, это его вечер.
А мой? Когда он стал только его?
Пять-семь раз за вечер. Я посчитала как-то, просто ради интереса, месяц назад. Взяла блокнот, ставила галочки. Глупо, наверное. Но мне нужно было увидеть цифру.
Пять-семь раз я говорю «извини» или «прости» за один обычный вечер.
«Извини, что предложила другой ужин» — одна галочка.
«Прости, что переключила канал» — вторая.
«Извини, что спросила о планах на выходные» — третья.
«Прости, что забыла купить то, что ты не просил» — четвёртая.
«Извини, что хочу поговорить, когда ты смотришь матч» — пятая.
Пять-семь раз за каждый вечер, и так одиннадцать лет подряд.
Если посчитать — около двадцати тысяч извинений за то, что существую рядом со своим мнением.
В ту ночь я не спала до трёх. Лежала, слушала дыхание Олега — ровное, спокойное. Он спал. А я вспоминала.
Первый год брака. Мы выбирали шторы. Я хотела зелёные — под цвет кресла, которое досталось от бабушки. Он сказал: «Лар, зелёный — это как в больнице. Давай бежевые».
Бежевые и купили. Кресло потом отдали - не сочеталось.
Второй год. Мы ехали в отпуск. Я мечтала о море — Крым, Сочи, неважно. Он сказал: «В горы интереснее. Что ты на пляже будешь делать? Лежать?»
Поехали в горы. Красиво было, но я мечтала о море.
Третий год. Имя для кота. Я хотела назвать Барсиком - смешно, по-домашнему. Он сказал: «Банально. Давай Маркиз».
Маркиз прожил у нас семь лет. До сих пор иногда машинально говорю «Барсик», и осекаюсь.
Шторы, отпуска, имена котов. Каждая мелочь по отдельности - ерунда, вместе - моя жизнь. Которая почему-то всегда складывалась по его лекалам.
Утром я встала с решением, может быть, детским, наивным, но всё-таки решением.
Не извиняться за свои мысли, хотя бы попробовать один день, только один.
За завтраком Олег сидел за столом и смотрел новости на планшете, налил себе кофе из кофеварки, машина сама готовит, он любит покрепче, а мне не предложил. Обычное дело, не со зла, просто не подумал.
Я налила себе чай. Села напротив него.
– Я хочу на выходных съездить к маме, – сказала я.
Он оторвался от планшета и опять та самая складка между бровей.
– Опять? Мы же в прошлом месяце были.
В прошлом месяце. Один раз за месяц к моей маме, которой семьдесят два года. К его родителям мы ездим каждые выходные. Но это другое, да?
Я набрала воздуха. Почувствовала, как серёжку теребят пальцы.
Обычно здесь шло «извини, но она одна» или «прости, я соскучилась». Оправдание. Объяснение. Почему я имею право хотеть.
– Хочу съездить, – сказала я. Просто. Без продолжения.
Олег посмотрел на меня. Странно посмотрел как на новую вещь в комнате, которой вчера не было.
Он ничего не ответил. Три секунды, четыре.
– Ну ладно, – сказал он. – Поедем.
Я чуть не выронила чашку.
Он согласился без спора, без закатывания глаз. Без «ну вот, опять ты со своей мамой».
Просто - ладно.
Я забыла, как это, когда соглашаются без боя.
День продолжился. Олег уехал на работу. Он инженер, что-то связанное с вентиляцией, я до сих пор не очень понимаю детали. Я осталась дома - работаю удалённо, переводы с английского. Технические тексты, инструкции. Скучно, но платят неплохо.
Четыре часа над текстом со сложным заказчиком, который хочет, чтобы «звучало живо», при том что это инструкция к станку. К обеду глаза болели от экрана, и я сделала перерыв, налила чай.
Позвонил Олег.
– Вечером Серёга с женой придут. Я им сказал, что ты пирог сделаешь.
Пирог - я посмотрела на часы: два часа дня, гости в семь, пять часов, из них три на работу с дедлайном завтра, остаётся два.
А пирог - это тесто с нуля, начинка, выпекание, минимум три часа, если повезёт.
– Я не успею, – сказала я. – Много работы.
– Ну Лар, ты же дома. Что тебе стоит?
«Что тебе стоит». Четыре слова. Четыре слова, которые обесценивают всё, что я делаю.
– У меня срок, – сказала я. – Текст на три тысячи слов. Заказчик не ждёт.
– Ну поднапрягись. Для гостей же.
Для гостей - его гости, его друг с женой, я видела её два раза и мы даже толком не общаемся, и для них я должна «поднапрячься».
– Куплю готовый, – предложила я.
– Магазинный? Серьёзно?
Пауза. Я слышала его дыхание в трубке. Раздражённое.
– Да, – сказала я. – Серьёзно.
И положила трубку.
Не дождалась ответа. Не стала слушать, как он будет объяснять, почему магазинный — это «несерьёзно». Просто положила.
Пальцы сжимали телефон. Сердце колотилось.
Я сказала «нет». Не «извини, не успею». Не «прости, может в следующий раз».
Просто - нет.
Телефон молчал. Он не перезвонил.
Вечером пришли Серёга с женой. Я купила торт — «Наполеон» из хорошей кондитерской, четыреста рублей за кило. Дорого, но вкусно.
Олег увидел коробку. Ничего не сказал.
Серёга съел два куска. Жена — один, сказала «очень вкусно». Олег один молчал.
Когда гости ушли, он сказал:
– Нормально было. В следующий раз можно опять такой.
Я кивнула. Не стала говорить «видишь, я же говорила». Не стала торжествовать.
Но внутри что-то сдвинулось. Не много. Но сдвинулось.
Через три дня приехала сестра Олега Алла. Младше его на пять лет. Уверенная, громкая. Работает в банке, что-то связанное с кредитами. Всегда знает, как лучше.
Мы с ней никогда особо не ладили. Она считала меня «тихоней». «Лара, ну что ты молчишь всё время? Скажи своё мнение!» — и когда я говорила, перебивала: «Нет, ну это глупость».
Сидели в гостиной — диван, кресла, журнальный столик. Чай, конфеты. Алла рассказывала про ремонт в своей квартире. Плитка, краска, бригада узбеков, которые «ничего не умеют».
– Представляешь, они розетку криво поставили! Криво! Я им говорю — переделывайте. А они — это стена такая. Какая стена? Нормальная стена!
Олег кивал. Он всегда кивал, когда Алла говорила. Она старшая — точнее, младшая, но ведёт себя как старшая. Авторитет.
– Мы вот тоже обои хотим поменять, – сказала я, когда она сделала паузу. – В спальне.
Алла посмотрела на меня. Как будто вспомнила, что я тут есть.
– Какие?
– Думаю, что-то светлое. Бежевый, может быть. С лёгким рисунком.
Я давно думала про эти обои. Смотрела каталоги, сохраняла картинки. Бежевый с золотистым оттенком, едва заметные полосы. Уютно, спокойно.
– Бежевый? – Алла скривилась. Взяла конфету, развернула. – Скучно. Серый сейчас в моде. Все делают серый. Олег, скажи ей.
Олег хмыкнул.
– Алла дело говорит. Серый практичнее. Бежевый — это... ну, как в бабушкиной квартире.
Бабушкина квартира. Та самая, с зелёным креслом, которое мы отдали. Потому что «не сочеталось».
Четыре идеи за эту неделю. Выставка — «ерунда». Фильм — «не интересно». Поездка к маме — согласился только потому, что я не стала извиняться.
И вот теперь — обои в моей спальне.
– Мне нравится бежевый, – сказала я.
– Ну Лар, серьёзно? – Алла положила конфету в рот, прожевала. – Бежевый — это прошлый век. Бабушкин цвет. Олег, объясни жене.
– Лар, ну правда...
Я почувствовала, как спина напряглась. В висках застучало — громко, ритмично.
Столько лет я говорила «наверное, вы правы» или «может, я чего-то не понимаю».
– Мне нравится бежевый, – повторила я. Голос был ровный. Удивительно ровный. – Это наша спальня. Мы там спим — я и Олег. Не ты, Алла. Мы. И я хочу бежевые обои.
Все затихли.
Алла смотрела на меня, приоткрыв рот, конфета так и осталась недожёванной.
– Что это с тобой? – спросила Алла. – Олег, что с ней?
– Ничего, – сказал Олег медленно, осторожно. – Лара просто... устала, наверное. Много работы.
– Я не устала, – сказала я. – Я просто сказала, что хочу.
– Ну и грубо сказала, – Алла откинулась на спинку кресла. – Я тебе советую, как лучше, а ты...
– Я не просила совета.
Никто не двинулся — Алла посмотрела на Олега, Олег смотрел на меня, а я не отвела глаз.
Алла собралась через полчаса. Торопливо, с поджатыми губами. Чай недопит, конфеты нетронуты. Олег проводил её до двери. Я слышала, как они шептались в прихожей — отдельные слова долетали.
«...не знаю, что на неё нашло...»
«...поговорю...»
«...так нельзя...»
Дверь закрылась. Олег вернулся. Встал в дверях гостиной. Смотрел на меня.
– Зачем ты так при Алке?
– Как?
– Ну вот так. Упёрлась. Грубо. Нормально было бы сказать «может, ты права, подумаю» — и всё. Она бы успокоилась.
– Но я так не думаю.
– И что?
Сколько раз я это слышала — «и что», «подстройся», «не спорь», «какая разница», «ради мира»?
Ради чьего мира?
Я встала и подошла к окну, за которым уже темнело — январь.
– Олег, – сказала я. Голос был тихий, но твёрдый. – Я больше не буду извиняться за то, что думаю.
– В смысле?
– В прямом. Одиннадцать лет я говорила «прости» всегда, когда моё мнение не совпадало с твоим. Или с мнением твоей сестры. Или твоей мамы. Или кого угодно. Каждый раз, когда я хотела что-то своё — извинялась, что хочу.
– Да ладно тебе, преувеличиваешь...
– Не ладно. – Я повернулась к нему. – Пять-семь раз за вечер, Олег. Я считала — месяц назад взяла блокнот и ставила галочки. Пять-семь раз я извиняюсь за то, что думаю по-своему, каждый вечер. Умножь на триста шестьдесят пять, умножь на одиннадцать.
Он не посчитал. Но я заметила, что взгляд дрогнул. Он растерялся.
– Я не заставляю тебя извиняться, – сказал он. Тихо. Почти обиженно.
– Нет. Не заставляешь. Ты просто не слышишь, пока я говорю нормально. Слышишь только когда я соглашаюсь. Или извиняюсь. Или отступаю.
Он молчал. Я ждала.
Дмитрий отвернулся, постоял секунду и ушёл в комнату.
Я осталась одна, села на диван. Колени дрожали.
Что я наделала?
Или — что я в итоге сделала?
Ночью он не разговаривал. Лёг спиной ко мне. Молча. Дыхание ровное — но я знала, что не спит. Мы одиннадцать лет вместе. Я знаю его дыхание.
Утром — тоже молчание. Кофе себе налил, мне — нет. Как обычно. Но раньше это было «забыл», а теперь — «не хочу».
Два дня ходил мимо меня, как мимо мебели. Отвечал односложно. «Да». «Нет». «Нормально». На вопросы — кивок или пожатие плечами.
Я не извинилась. Хотя хотелось. Очень хотелось.
Одиннадцать лет привычки — как наркотик. Ломка. Хочется сказать «прости, я была резкой» и всё вернётся. Он улыбнётся, обнимет. Скажет «да ладно, забудь». И мы снова будем жить, как жили.
Но как мы жили?
Я постоянно извиняясь за себя, а он постоянно не слыша.
На третий день я готовила ужин. Просто готовила — макароны с курицей, ничего особенного. Не пирог для гостей. Обычный ужин.
Он вошёл на кухню. Сел за стол. Молча.
Я помешивала соус. Ждала. Не поворачивалась.
– Бежевые обои, – сказал он.
Я обернулась.
– Что?
– Купим бежевые, если хочешь. Посмотрел каталоги, есть нормальные варианты. Не как у бабушки.
Я сглотнула не от радости, а от неожиданности, потому что он действительно услышал.
Два дня молчания, два дня обиды, а потом — пошёл, посмотрел каталоги, нашёл варианты.
– Хочу, – сказала я.
– Ладно.
И всё — без извинений с обеих сторон, но он услышал.
Он встал и подошёл ко мне. Не обнял, не так сразу, но встал рядом, близко.
– Макароны пахнут хорошо, – сказал он.
– Скоро будут готовы.
– Угу.
Постоял рядом, потом ушёл в комнату, а я продолжала помешивать соус, и дыхание почему-то сбилось.
Прошло три недели.
Олег изменился. Не кардинально — он всё ещё перебивает иногда, всё ещё хмурится, когда я говорю что-то, с чем не согласен. Но теперь после моих слов, пауза: секунда, две, иногда, три. Он думает.
Раньше сразу — «нет» или «глупость». Теперь — пауза.
Не всегда соглашается. Но думает.
На прошлой неделе я предложила поехать на море летом. Крым, Сочи — неважно. Просто море. Пляж. Солнце.
– Можно на море, – сказал он после паузы. – Или совместить — три дня горы, три дня море. Как думаешь?
Как думаю. Он спросил.
– Можно совместить, – сказала я.
Я перестала извиняться за свои мысли. Перестала говорить «прости, что предложила». Перестала добавлять «извини, если глупость».
Говорить и не оправдываться — непривычно. Как снять тесную обувь, в которой ходила так долго, что перестала замечать, как жмёт.
Мама звонила на днях. Спросила, как дела. Я сказала — нормально.
– Голос у тебя другой, – заметила она. – Увереннее, что ли.
– Может быть, – согласилась я.
– Случилось что-то?
– Нет, просто решила кое-что изменить.
– А Олег как к этому относится?
– Привыкает.
Мама помолчала, а потом сказала то, чего я не ожидала:
– Давно пора.
Она всегда знала, наверное, но не говорила — ждала, пока я сама дойду до этого.
Отношения с Аллой натянутые. Она не звонит, не приезжает. Олег ездит к ней один. Раз в две недели — как раньше. Возвращается, рассказывает про её ремонт, про работу. Я киваю.
Мне это не нравится. Было бы лучше, если бы мы нашли общий язык. Но я не извиняюсь за то, что так вышло. Я сказала то, что думала. Если ей это не нравится — её право.
Свекровь намекнула, что я «изменилась не в лучшую сторону». Олег рассказал — они виделись у Аллы.
– Мама сказала, ты какая-то резкая стала.
– Что ты ответил?
– Ничего. Промолчал.
Не защитил — но и не согласился. Это что-то новое. Раньше он кивал. «Да, мам, поговорю с ней». А теперь — промолчал.
Вчера вечером он спросил:
– Какой фильм посмотрим?
Спросил. Не сказал «давай вот этот» — спросил.
Я предложила комедию. Ту самую, с декабря. Про семью, которая едет в отпуск и всё идёт не по плану.
– Давай, – сказал он.
Давай. Без оговорок.
Мы сидели рядом на диване. Я смеялась — фильм оказался смешной, добрый. Он — не очень смеялся, боевики ему ближе. Но досмотрел до конца. Не ушёл в телефон. Не сказал «ерунда».
После фильма он сказал:
– Ничего так. Местами смешно.
«Местами». Для него — комплимент. Высшая похвала для комедии от человека, который любит взрывы и перестрелки.
– Рада, что понравилось, – сказала я.
– Угу. – Он помолчал. – Можно иногда такое смотреть. Чередовать.
Чередовать — не «в следующий раз мой выбор», а именно чередовать.
Три недели понадобилось, чтобы он начал слышать.
Я не знаю, что будет дальше — Алла злится, свекровь косится, а Олег привыкает к тому, что у меня есть мнение и я не собираюсь за него извиняться.
Напряжение осталось, никакого «и жили они счастливо», никакого тёплого финала с объятиями и слезами радости. Но он стал слышать — впервые за одиннадцать лет.
Может, этого мало, может, это только начало, может, через месяц всё вернётся или станет хуже.
Но сейчас он спрашивает, слушает, думает перед ответом.
Я стала эгоисткой? Или просто перестала быть удобной?