– Леночка, ты только не сердись, но твои тряпки всё равно висели мертвым грузом, а моим бархатным платьям нужно пространство, чтобы ворс не примялся. Я их аккуратно сложила на пол, потом сама как-нибудь разберешь, что тебе еще нужно, а что пора на дачу отвезти.
Я продолжала вешать свой мокрый плащ на крючок в прихожей, но пальцы сжали вешалку с такой силой, что дешевый пластик жалобно хрустнул. В носу сразу зачесалось от густого, приторного запаха нафталина и каких-то допотопных духов, который теперь заменял в моей квартире привычный аромат свежести и лаванды. Антонина Петровна стояла в дверях спальни, подбоченясь, и вид у нее был такой, будто она только что совершила великий подвиг, а не вышвырнула гардероб хозяйки дома на паркет.
– На пол, значит, – я медленно выдохнула, стараясь не смотреть в сторону спальни, где на полу живописной кучей лежали мои шелковые блузки, любимый кашемировый свитер и единственное дорогое платье, которое я купила себе на десятилетие свадьбы. – И бархатные платья теперь будут жить в моем шкафу вместо моих вещей. Интересная рокировка, Антонина Петровна. А вы не напомните, на какой срок вы к нам приехали? Кажется, речь шла о трех днях, пока у вас в квартире дезинсекцию проводят.
– Ой, ну что ты как не родная, Лен, – свекровь поморщилась и поправила свой необъятный начес. – Какая дезинсекция, это я так, к слову сказала, чтобы Сереженьку не волновать раньше времени. Я решила, что на старости лет мне одной в той конуре тоскливо. А у вас три комнаты, Сашка всё равно в лагере, а потом в институте будет пропадать. Я вот и подумала: чего квартире пустовать? Переберусь к вам, буду за хозяйством приглядывать. Сереженька уже и документы мои забрал, завтра прописываться пойдем.
Я прошла на кухню, минуя этот бархатный караван-сарай в коридоре. На плите шкварчало что-то жирное, по всей квартире разносился запах пережаренной капусты — коронное блюдо свекрови, от которого у меня обычно начиналась изжога через пять минут. Телевизор в гостиной орал так, будто там штурмовали Зимний дворец, хотя это было всего лишь очередное ток-шоу, где все друг на друга визжали.
– Сереженька, значит, документы забрал, – я открыла кран, и вода с шумом ударила в дно раковины. Я начала мыть руки, но терла их так сильно, будто пыталась содрать кожу. – А со мной посоветоваться Сереженька не забыл? Или я здесь так, предмет интерьера, вроде того шкафа, который вы решили приватизировать?
– Ленок, ну ты чего зашумела? – в кухню ввалился мой муж. Свежий, довольный, в домашних тапочках, которые я ему на прошлый Новый год дарила. – Мама дело говорит. Ей одной тяжело, возраст уже не тот. А тут мы под боком. И квартира большая, места всем хватит. Ты же сама говорила, что нам нужно больше домашнего уюта. Вот мама уют и создаст.
– Уют из пережаренной капусты и бархатных платьев на моих полках? – я вытерла руки полотенцем, глядя на Сeryoжу как на инопланетянина. – Слушай, Сереж, мы эту квартиру брали в ипотеку пять лет назад. Я на двух работах пахала, чтобы мы первый взнос внесли, пока ты «искал себя» в творческих проектах. Мои родители нам помогали, а твоя мама тогда сказала, что ее хата — ее крепость и она туда никого не пустит. Что изменилось? Почему теперь моя крепость должна стать ее общежитием?
– Ну, Лен, не будь такой мелочной, – Сeryoга поморщился, заглядывая в кастрюлю. – Мама свою квартиру продала. Деньги Вике отдала, сестре моей. У Викуси там проблемы с бизнесом были, долги... Мама как истинная мать поступила, выручила дочь. Теперь ей жить негде, кроме как у нас. Ну не на вокзал же ей идти?
Я медленно опустилась на стул. Картинка начала складываться. Квартира продана, деньги уплыли к Вике — вечной страдалице и любимице семьи, а мне в качестве бонуса достается Антонина Петровна со всем ее скарбом и претензиями на вечность.
– Продала квартиру, – повторила я. Голос мой звучал на удивление спокойно, хотя внутри всё клокотало. – И ты об этом знал. Знал и молчал, пока я сегодня утром планировала, как мы в выходные поедем в Икею за новым ковром в спальню.
– Да я хотел сказать, – Сeryoжа засуетился, раскладывая вилки. – Но мама просила сюрприз устроить. Чтобы всё сразу, понимаешь? Чтобы ты не успела накрутить себя. Она же любя, Ленок. Она уже и шторы в большой комнате присмотрела, такие, знаешь, с ламбрекенами, как она любит.
Вечер прошел как в тумане. Я молча собирала свои вещи с пола спальни, аккуратно складывая их в коробки. Антонина Петровна в это время по-хозяйски расставляла свои баночки с кремами на моем туалетном столике, постоянно комментируя, что у меня «косметика сплошь химия, а вот ее огуречный лосьон — это сила природы».
– Ты, Леночка, не обижайся, но занавески в спальне я тоже сменю, – вещала она, любовно поглаживая свое бархатное чудовище, висящее теперь на самом почетном месте в шкафу. – Слишком они у тебя прозрачные, вся личная жизнь на виду. Я вот свои привезла, плотные, бордовые. Сразу солидность появится. И кровать мы переставим, а то изголовьем к окну — это к болезням, я в передаче слышала.
Я не спорила. Я просто кивала, чувствуя, как в голове созревает план. Я не из тех, кто сползает по стене или роняет чашки. Я — бухгалтер с десятилетним стажем. Я люблю порядок, цифры и четкие алгоритмы. И если алгоритм ломается, его нужно переписать.
Конфликт обострялся с каждой минутой. К одиннадцати вечера Сeryoга и его мамаша уже вовсю обсуждали, как они переделают детскую под «кабинет-гостиную для мамы», потому что Сашке, когда он приедет, «хватит и раскладушки на кухне, он же молодой».
– Сереж, – позвала я мужа в коридор. – Давай еще раз. Твоя мама переезжает насовсем. Ее квартира продана. Деньги у Вики. Ты согласен на это без обсуждения со мной.
– Ну да, Лен, а какой выбор? – он раздраженно дернул плечом. – Мама — это святое. Ты должна понять. Если ты сейчас начнешь скандалить, я этого не прощу. Семья должна держаться вместе.
– Я поняла тебя, Сереженька, – я улыбнулась. – Семья так семья.
Точка кипения наступила около полуночи. Я зашла на кухню выпить воды и услышала, как свекровь шушукается с сыном за дверью гостиной.
– Ты, Сереженька, не переживай, – шептала Антонина Петровна. – Подуется и привыкнет. Куда она денется? Ипотека-то на тебе оформлена, она без тебя эту квартиру не потянет. Будет шелковая, еще и спасибо скажет, что я за домом слежу. А эти ее тряпки дизайнерские... я их завтра втихоря в мешок и на помойку. Скажу, что моль поела, я их и выкинула от греха подальше. Нечего ей тут форсить перед тобой.
Я замерла у холодильника. Сжала стакан так, что он едва не лопнул. Ипотека на нем? Да, юридически договор на нем, потому что у него на тот момент была «белая» зарплата выше моей. Но платила-то я! Со своей карты, каждый божий месяц, перекидывая ему деньги. И все чеки, все переводы у меня сохранены в банковском приложении.
Я медленно выдохнула. Месть — это блюдо, которое подают холодным, но в моем случае оно должно было быть быстрым и техничным.
Утром, пока эта парочка сладко спала — Сeryoга, уверенный в своей безнаказанности, и Антонина Петровна, грезящая о ламбрекенах, — я встала в шесть утра. Собрала все свои документы, ноутбук и самое необходимое в один чемодан. Вызвала такси.
Но перед этим я сделала один важный звонок. Моему брату, Ваньке, который работал в охранном агентстве.
– Вань, привет. Помнишь, ты говорил, что мне нужно замки сменить на более надежные? Да, сегодня. В девять утра. И еще... мне нужна будет помощь в выселении двух незаконно проживающих граждан. Документы на собственность у меня на руках, я единственный владелец по дарственной от родителей, если помнишь, ипотека — это просто кредит под залог.
Да, это был мой маленький секрет. Когда мы покупали квартиру, мои родители настояли, чтобы я оформила ее на себя через договор дарения денег на конкретный объект. Сeryoга об этом как-то подзабыл, считая, что раз кредит на нем, то и власть его.
В девять утра, когда Ванька с двумя крепкими ребятами и слесарем постучали в дверь, Сeryoжа только-только выполз на кухню в трусах.
– Лен, а кто это? – он хлопал глазами, глядя на внушительную делегацию в прихожей.
– Это твои новые соседи по лестничной клетке, Сережа, – я спокойно стояла в дверях, держа в руках чемодан. – Ребята, начинайте. Антонина Петровна, просыпайтесь! Ваши бархатные платья ждут прогулки на свежем воздухе.
Что тут началось. Свекровь визжала так, что, наверное, на первом этаже было слышно. Она пыталась вцепиться в шкаф, кричала, что она здесь прописана (наглое вранье, конечно), что я не имею права. Сeryoга метался между нами, пытаясь то ли меня обнять, то ли ребят оттолкнуть.
– Лена, ты с ума сошла! Это моя квартира! – орал он, пока слесарь методично высверливал замок.
– Нет, Сереженька. Квартира моя. А кредит — твой. Можешь продолжать его выплачивать, если хочешь, но жить ты здесь больше не будешь. Я вчера проконсультировалась с юристом. Все мои переводы тебе на карту с пометкой «ипотека» — это доказательство того, что ты просто был моим посредником. Мы разводимся. И мама твоя едет... ну, куда-нибудь к Вике. Вика же богатая теперь, с мамиными-то деньгами.
Ванька и ребята действовали профессионально. Без грубости, но очень настойчиво они помогли Антонине Петровне собрать ее бархатные платья обратно в чемоданы. Все ее баночки, ламбрекены (которые она уже успела распаковать) и ту самую кастрюлю с пережаренной капустой выставили на лестничную клетку.
– Ты пожалеешь! – кричала свекровь, сидя на своем чемодане в подъезде. – Ты останешься одна! Никто на тебя, мегеру, больше не посмотрит! Сереженька, сделай же что-нибудь!
Сереженька стоял рядом с ней, завернутый в одеяло, и выглядел на редкость жалко. Он даже не пытался спорить. Он просто понял, что лавочка закрылась.
Я закрыла новую дверь на четыре оборота. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
В квартире воцарилась тишина. Наконец-то. Я прошла в спальню. На полу всё еще валялись остатки моих вещей, которые свекровь не успела «утилизировать». Я начала медленно развешивать их обратно в шкаф. Мой шкаф. В мою спальню.
Конечно, жизнь теперь не будет сахарной. Мне придется платить ипотеку одной. Это сорок тысяч в месяц. Моя зарплата — восемьдесят пять. Остается сорок пять на всё про всё. Сашке нужно покупать одежду, платить за курсы. Придется забыть об отпуске на море в ближайшие пару лет. Придется брать подработки, может, снова заняться аудитом по вечерам.
Но знаете что? Это чертовски приятное чувство — прийти домой и не чувствовать запаха чужого нафталина. Не слышать воплей из телевизора. Не оправдываться за то, что я купила себе новую помаду.
Я села на кровать, которая теперь стояла так, как мне удобно, а не «по феншую» свекрови. Завтра я пойду в банк и переоформлю кредитный договор на себя — юрист сказал, что это возможно, учитывая мои доходы и историю платежей. Потом подам на развод. Будет суд, будут крики, будет дележка старого холодильника и телевизора, который Серега так любил. Пусть забирает. Мне не жалко.
Я посмотрела на окно. Шторы были всё еще мои — прозрачные, легкие, пропускающие свет. Я встала, подошла к окну и открыла его настежь. В комнату ворвался свежий воздух, смывая остатки «уюта» Антонины Петровны.
Завтра Сашка вернется из лагеря. Нам предстоит серьезный разговор. Я объясню ему, почему папа больше не живет с нами. Он поймет. Сашка у меня умный, он сам видел, как бабушка пыталась тут командовать.
Я достала из холодильника кастрюлю с капустой — свекровь забыла ее забрать в спешке. Вывалила это варево в унитаз и с наслаждением нажала на кнопку слива. Бульк — и нет больше «семейных традиций».
На ужин я заказала себе суши. Дорогие, с угрем и сливочным сыром. Сидела в тишине, макала их в соевый соус и думала о том, что бархатные платья — это, конечно, красиво, но только если они висят в твоем собственном шкафу, а не на шее у невестки.
Планы на завтра? Сходить в парикмахерскую. Записаться на йогу. И, может быть, наконец-то купить тот самый ковер в спальню, который я так хотела. Жизнь продолжается. И она пахнет не капустой, а свободой. И немножко — соевым соусом.
А как бы вы поступили, если бы свекровь решила переехать к вам без спроса?