Конец сентября 2003 года выдался на редкость теплым. Москва, словно не желая прощаться с летом, дарила последние ласковые вечера, золотистые, пахнущие опавшей листвой и первым предчувствием холодов. За окном трехкомнатной квартиры в Крылацком тянулся парк, еще не облетевший до конца, и закатное солнце ложилась на верхушки деревьев густым медовым светом. Лариса расправляла на столе белую скатерть, ту самую, что подарила свекровь на десятилетие их брака. Ткань была жесткой от крахмала, хрустела под пальцами, и этот звук почему-то отдавался тревогой где-то под ребрами. 20 лет. 20 лет назад она стояла в ЗАГСе в перешитом мамином платье и верила, что навсегда. Половина жизни прошла, детство, юность, молодость растворились в днях, похожих один на другой, как капли дождя на стекле.
Она достала из серванта хрустальные фужеры, подарок на ту же годовщину. Протирала каждой льняной салфеткой, и в прозрачном стекле отражалось ее лицо. Русые волосы с первой сединой у висков, серо-голубые глаза, в которых притаилась усталость. Когда она перестала быть Ларисой и стала просто женой Георгия, когда забыла, что хотела проектировать не только чужие дома, но и собственную жизнь. Из кухни тянуло запахом утки с яблоками, фирменное блюдо, которое муж любил больше всего. Лариса заглянула в духовку, румяная корочка, карамелизованные дольки Антоновки. Идеально. Все было идеально, стол, еда, ее прическа, платье темно-синего цвета, неброское, но элегантное. Только руки дрожали, когда она раскладывала столовые приборы. Почему? Причувствие чего-то неотвратимого, как первый гром перед грозой.
19 лет, второй курс архитектурного института, студенческое кафе с облезлыми стенами и вечно липким линолеумом. Лариса сидела у окна с альбомом для рисования, пыталась зарисовать здание напротив, сталинскую высотку с колоннами и лепниной, тяжелую, как память о прошлом. Карандаш скользил по бумаге, Линии складывались в архитектурный портрет, когда кто-то толкнул ее локоть. Альбом полетел на пол, листы веером рассыпались по грязному полу.
- Простите, — сказал низкий голос, и она подняла глаза. Мужчина лет двадцати пяти присел на корточки, собирал ее рисунки. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами. В глазах притаилась какая-то невысказанная тяжесть. Военная выправка — Потертая куртка, грубые руки. Он поднял один из листов, замер, рассматривая. Красиво! Вы умеете видеть душу зданий! Голос был хриплым, словно человек долго молчал и разучился говорить.
- Спасибо! — пробормотала Лариса краснее. Он протянул ей альбом, их пальцы соприкоснулись на мгновение.
- Там, где я был, зданий не осталось. Одни руины!
Потом увидела, выцветшие нашивки на плече, шрам над бровью, взгляд человека, вернувшегося из места, где смерть ходила рядом.
- Афганистан? — шепнула она. Он кивнул, сел напротив, не спрашивая разрешения.
- Георгий! — вернулся три недели назад. Еще не привык, что здесь можно спать по ночам.
Они проговорили до закрытия кафе. Он рассказывал о войне скупо, отрывками, о товарищах, о горах, о том, как научился ценить тишину. Она слушала, боясь пошевелиться, и впитывала каждое слово. А потом он сказал.
- Я выжил. Теперь хочу жить по-настоящему. Семья, дети, дом. Простое счастье. Думал об этом там, когда было страшно. Представлял, вот вернусь, найду хорошую женщину, построим жизнь. Чистую, светлую. Без лжи.
Она влюбилась в эту искренность, в его желание начать заново, в то, как он смотрел на ее рисунки, будто видел в них что-то важное, чего не замечали другие. Без лжи.
- Лара. Открывай. Голос за дверью вырвал ее из воспоминаний. Гости. Лариса встряхнула головой, расправила плечи, пошла открывать.
Первыми пришли родители Георгия, Петр Семенович и Нина Васильевна, с букетом гладиолусов и коробкой конфет. Следом брат Ларисы Виктор с женой Людой, потом коллеги мужа, и, наконец, Ольга, подруга с институтских времен, в ярком платке и с бутылкой хорошего вина.
- Где виновник торжества? – спросил Петр Семенович, оглядываясь.
- Задерживается, – ответила Лариса, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Пробки. Знаете, пятница. Телефонный звонок раздался минут через десять. Лариса сняла трубку, услышала голос мужа.
- Прости, дорогая. Клиент прицепился, никак не отпускает. Начинайте без меня, я минут через сорок. Но за его голосом она расслышала другое. Смех, приглушенная музыка и совсем близко женская, Гошь. Ну давай уже. Лариса сжала трубку так, что побелели костяшки.
- Хорошо. Жду. Георгий явился через час в новом костюме, который она видела впервые. Дорогая ткань, итальянский крой, запах незнакомого парфюма, который точно не был его одеколоном. Он чмокнул ее в щеку, не в губы, как раньше, а именно в щеку, мимолетно, как здороваются с дальней родственницей.
- С праздником, любимая! — сказал он громко, на публику, и Лариса увидела, как его мобильный телефон вибрирует в кармане пиджака. Раз! Второй. Третий. Он нервно отключил звук.
- За любовь! – провозгласил Петр Семенович, поднимая бокал. За нашу идеальную пару! Двадцать лет вместе– это подвиг в наше время!
Георгий улыбался, обнимал жену за плечи, наполнял бокалы гостям. Играл роль безупречно, шутил, расспрашивал о детях, вспоминал забавные истории из их совместной жизни, но телефон в его кармане не давал покоя. Он вытаскивал его каждые 10 минут, хмурился, вставал из-за стола.
- Извините, по делам. Выходил в коридор, говорил в полголоса. Лариса слышала обрывки. Не сейчас. Потом. Господи, перестань. Ольга поймала ее взгляд через стол, приподняла бровь.
- Все нормально?
Лариса кивнула, натянула улыбку. Нормально. Просто мир разваливается по швам, и никто не замечает. Зазвонил домашний телефон, Вера из Петербурга.
- Мамочка! С праздником! Папа рядом? Георгий взял трубку, голос сразу потеплел.
- Верунчик, доченька! Все отлично! Мы с мамой счастливы, гости, веселье! Лариса смотрела на него и не узнавала. Когда этот чужой человек поселился в теле ее мужа? Или он всегда был таким, она просто не хотела видеть. Через полчаса позвонил Денис, голос сдержанный, мужской, но в нем проскальзывала детская нежность.
- Мам, с днем рождения! Я тебя люблю!
- И я тебя, сынок! – прошептала она, и ком в горле едва не задушил.
Закрыла глаза на секунду. Денис, четыре года, учится плавать в бассейне «Чайка». Боится воды, плачет. Она стоит у бортика. Не бойся, мамочка рядом. Я поймаю тебя. Он ныряет и выплывает, смеется от восторга. Мама, я смог. Теперь он чемпион области по плаванию. Вырос без нее, далеко. Георгий перехватил трубку.
- Сын, как дела? Тренировки? Молодец. Мы тут празднуем, все прекрасно. Все прекрасно. Ложь лилась из него легко, как вода из-под крана.
Четвертый раз за вечер Георгий исчез. Пора было резать торт, бисквитный, с клубникой, который Лариса пекла с утра. Она поднялась, пошла искать его. Гости разговаривали, смеялись, никто не обратил внимания. Коридор был пуст. Свет горел в ванной, дверь приоткрыта. Лариса замерла в двух шагах от порога и услышала.
- Жанна, умоляю, не сейчас. У меня гости, годовщина. Да, я тоже скучаю. Завтра обещаю в нашем месте. Люблю тебя, солнце.
Лариса стояла в темноте коридора, осколки праздника вокруг. Время остановилось. Мир сузился до этих слов, повисших в воздухе, как приговор. Холод прополз от затылка по спине, разлился в груди, добрался до кончиков пальцев. В ушах зазвенело оглушающий, высокий звон, будто рядом взорвалась граната. Ноги подкосились, Лариса схватилась за стену, чтобы не упасть. Шершавые обои под ладонью — единственная реальность в этом рушащемся мире. Воздух стал вязким, густым, она не могла вдохнуть, легкие отказывались работать. Во рту привкус металла или это кровь. Прикусила губу до боли, чтобы не закричать. Жанна! Кто это? Сколько времени? Как она не видела?
Дверь распахнулась. Георгий вышел, пряча телефон в карман и остолбенел, увидев жену. Они смотрели друг на друга. Секунда растянулась в вечность. В его глазах не было раскаяния, только раздражение. Раздражение от того, что попался, что теперь придется объясняться, оправдываться, врать дальше или наоборот сказать правду, которая разрушит все.
- Лариса! – начал он. Она подняла руку, останавливающий жест, развернулась и пошла прочь. Медленно, прямо, хотя внутри все кричала. Двадцать лет. Что я делала все эти годы? Кому отдала лучшие годы?
Она вернулась к гостям. Надела маску, как надевают пальто в мороз, чтобы не замерзнуть. Улыбалась, резала торт, разливала шампанское. Руки больше не дрожали, а не мели. Она двигалась автоматически, как заводная кукла.
- За любовь! — кричали гости. За счастливую пару! За долгие годы вместе! Каждое слово било, как камень.
Георгий сел рядом, обнял ее за плечи. Она превратилась в камень под его рукой, холодная, неподвижная. Он играл роль идеального мужа, она сидела и думала, сколько еще? Сколько я должна терпеть? Ольга поймала ее взгляд, поняла. Подруги видят то, что скрыто от других. Она тронула Ларису за руку под столом, жала пальцы, молчаливая поддержка. Гости расходились за полночь. Обнимались, целовали, поздравляли.
- Вы такая счастливая пара. Дай бог вам еще 20 лет.
Дверь закрылась. Тишина обрушилась на квартиру, тяжелая, как надгробная плита. Лариса стояла посреди гостиной. Вокруг осколки праздника. Смятые салфетки, пустые бокалы, крошки торта. Георгий сидел в кресле, смотрел на нее настороженно, как зверь, загнанный в угол.
- Нам нужно поговорить, — сказала она. Голос прозвучал спокойно. Но в нем была сталь. Час ночи. Квартира в беспорядке, тарелки с остатками еды, бокалы с мутными следами вина, пепельница, полная окурков гостей. Георгий сидел в кресле, она стояла у окна. Между ними легло молчание, тяжелое, давящее, как плита на груди.
- Кто такая Жанна? — спросила Лариса. Голос прозвучал тихо, но каждое слово отчеканила, как на допросе. Он вздрогнул, потер лицо ладонями.
- О чем ты?
- Кто? Такая? Жанна? Каждое слово отдельно. Пауза между ними, пропасть. Георгий поднял глаза, увидел ее лицо, бледное, как мел, Губы сжаты в тонкую линию. Понял, бессмысленно врать. Лучшая защита — нападение.
- Ты подслушивала? Взорвался он, вскакивая с кресла. Двадцать лет вместе, и ты следишь за мной. Роешься в моей жизни? Лариса не шевельнулась. Стояла, как статуя, и смотрела на него, так смотрит на незнакомца в толпе. Он сорвался к бару, плеснул в стакан виски. Жидкость дрожала в его руке. Выпил залпом, налил еще. Повернулся к ней, и голос стал жестче. Жанна работает со мной. У нас. Отношения. Но это не то, что ты думаешь.
- А что я должна думать? Спросила Лариса, и в ее голосе не было ни крика, ни истерики. Только ледяное спокойствие. Он опустился на край дивана, устало провел рукой по лицу.
- Послушай, Лариса, я не хотел, чтобы ты узнала. Это ничего не значит. Просто. Физиология. Все мужчины через это проходят. Спроси любого. Это не имеет отношения к нам, к семье. Я люблю тебя, ты моя жена, мать моих детей. Разве этого недостаточно?
Физиология. Слово повисло в воздухе, как оскорбление. Лариса шагнула к нему, и в ее движении была такая ярость, что он невольно отпрянул.
- Двадцать лет брака — это настоящее. А твоя Жанна — просто физиология? Георгий я ухожу.
- Ларис, ну что ты? Утром передумаешь. Ты эмоционируешь. Давай не будем принимать решения сгоряча. Выспимся, поговорим спокойно.
Покровительственный тон, как разговаривают с капризным ребенком. Но она молчала, и это молчание заставило его изменить тактику. Голос стал жестче, холоднее.
- Куда ты пойдешь? У тебя нет работы, нет денег. Квартира на мне. Машина на мне. Все на мне. Ты понимаешь? Без меня ты, никто.
Истинное лицо. Вот оно, то, что пряталось под маской любящего мужа все эти годы. Презрение. Уверенность в своей власти. Убежденность, что она никуда не денется, потому что ей некуда. Лариса шагнула к шкафу, достала подушку, швырнула на диван. Подушка легла тяжело, как приговор.
- Спи здесь. Развернулась, пошла к спальне. Закрыла дверь. И впервые за 20 лет брака повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал громче выстрела.
1986 год. Дом культуры на окраине Москвы, зал с облупленными стенами и портретами вождей. Скромная свадьба, человек 30 гостей, водка в граненых стаканах, селедка под шубой, оливье в алюминиевых мисках. По талонам доставали все масло, сахар, водку. Мать Ларисы месяц собирала продукты. Георгий стоял перед ней в перешитом отцовском костюме, широком в плечах, коротковатом в рукавах. Лариса – в платье, которое мама переделала из своего свадебного. Кружево пожелтело от времени, но в зеркале она казалась себе принцессой. Он взял ее руки в свои, огромные, мозолистые.
- Ларочка! Я дам тебе все. Мы построим дом, родим детей, будем счастливы. Ты только будь со мной. Я без тебя, никто.
Она верила каждому слову. Верила, как верят в чудеса. Включили магнитофон, голос Анны Герман, песня «Надежда». Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость. Они танцевали, и он прижимал ее к себе так крепко, будто боялся потерять. Мое все.
1988. Роддом на Каширке, коридор с облупленной краской и запахом хлорки. Георгий пришел навестить, в руках букет мимозы, жалкий, растрепанный, но купленный на последние деньги. Медсестра вынесла новорожденную, крошечный сверток в белой пеленке. Он взял дочь на руки, огромные ладони, и в них беспомощное существо, весом в три килограмма. По его щекам текли слезы.
- У нас дочка! Господи, Лара, у нас дочка! Теперь у меня есть все! Он запел колыбельную, грубым, хриплым голосом, фальшиво, но с такой нежностью, что у Ларисы перехватило дыхание. Спи, моя радость, усни! Она смотрела на него и думала, это самый счастливый день в жизни.
Лариса стояла у окна спальни, смотрела на ночную Москву. Огни фонарей, Дрожали сквозь слезы. Когда он изменился? Постепенно, по капля, как яд, который не чувствуешь, пока он не убьет. Или она просто не хотела видеть? Задержки на работе. Совещание, клиент, аврал. Холодность в постели, год, может больше, он не прикасался к ней. Устал, много работы, голова болит. А она верила. Делала вид, что верит. Первые слезы пошли тихо, горькие, соленые, жгучие. Она плакала беззвучно, боясь, что он услышит за дверью. Плакала по себе, молодой, наивной, которая верила в вечную любовь. По двадцати годам, растворенным в быте, в заботах, в ожидании, что когда-нибудь все наладится. По мечтам, которые она похоронила, как хоронят мертвых, глубоко, чтобы не видеть. Когда рассвело, слез не осталось. Только холод внутри и четкое понимание, назад дороги нет.
Утро пришло серое, дождливое. Георгий уже был на кухне, варил кофе, как каждое утро. Пытался восстановить рутину, вернуть привычный порядок вещей, будто ничего не изменилось.
- Доброе утро, — сказал он, когда она вошла. Кофе?
Лариса молча села за стол. Он поставил перед ней чашку, сел напротив, сложил руки.
- Лара, давай без эмоций. У нас дети, общая жизнь, имущество. Развод — это разрушение всего, что мы строили 20 лет. Он ждал ответа, но она молчала.
- Я готов прекратить отношения с Жанной, — сказал он, и в голосе прозвучала искренность. Почти. - Выбираю семью. Выбираю тебя. Лариса подняла глаза.
- А если бы я не узнала?» Он замялся, отвел взгляд.
- Рано или поздно. Я бы сам прекратил.
- Она первая? Молчание. Долгое, красноречивое. Он не отвечал, но ответ был написан на его лице. Что-то внутри нее сжалось, последний остаток надежды, тлевший где-то в глубине. Погас.
- Дети приедут через две недели, сказала она ровно. До этого никому ничего не говорим. Когда приедут, объявим о разводе. Георгий нервно потер переносицу.
- Зачем травмировать их? Можем решить сами, по-тихому.
- Они имеют право знать правду.
Она встала, вышла из кухни. Разговор окончен. Офис на Петровке, третий этаж старого здания. Табличка на двери. Валентина Львовна Соколова. Семейное право. Адвокат была женщиной лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и глазами, видевшими слишком много разбитых жизней. Лариса рассказала все. Измена, 20 лет брака, работа на мужа без официального оформления, дети. Валентина Львовна слушала, делала пометки. Когда Лариса замолчала, адвокат отложила ручку и посмотрела прямо.
- Ваша позиция слабая. Квартира совместно нажитое имущество, вы имеете право на половину. Но бизнес оформлен на него. Вы не работали официально, доказать ваш вклад будет сложно. Он может затянуть процесс, обанкротить фирму на бумаге, перевести активы. Готовьтесь к борьбе.
- Что мне делать?
- Собирать доказательства. Эскизы, переписку, свидетелей. Все, что подтвердит, вы работали на его компанию. И найдите работу. Суд учитывает финансовую самостоятельность.
Лариса вышла на улицу. Моросил дождь, холодный, осенний. Внутри было холодно тоже, но вместе с холодом пришла решимость. Стальная. Та самая, что живет в женщинах, когда они защищают своих детей, когда отступать некуда. Она не знала, что будет дальше. Но знала точно, назад она не вернется. Никогда. Сорок лет не конец. Это начало. Ее начало.
Начало ноября – обрушилась на Москву холодными дождями и ранними сумерками. Казанский вокзал гудел, как растревоженный улей, объявления, топот ног, запах сырости и машинного масла. Лариса стояла у перрона, кутаясь в плащ, и мерзла не столько от погоды, сколько от того, что рядом стоял Георгий. Две недели они жили, как соседи по коммуналке, здоровались, обсуждали бытовые вопросы, расходились по разным комнатам. Он спал на диване, она в спальне. По утрам не пересекались. Вечерами молчали. Между ними легла пропасть, невидимая, но непреодолимая, как трещина во льду, которая с каждым днем расширялась.
Электричка из Питера пришла без опозданий. Вера выскочила из вагона, длинные волосы растрепались, рюкзак на одном плече, в руках пакет с гостинцами. Бросилась обнимать, сначала мать, потом отца. Лариса прижала дочь к себе, вдохнула запах ее волос, шампунь с яблоком, свежесть молодости. Господи, как она скучала.
- Мам, ты похудела, сказала Вера, отстраняясь и всматриваясь в лицо матери. «Что-то случилось?
- Просто устала, ответила Лариса, и улыбка получилась фальшивой, как пластиковый цветок.
Денис приехал через час поездом из Волгограда, где тренировался с командой. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой пловца и сдержанными движениями. Обнял мать, крепко, но без слов. Отцу кивнул, пожал руку. Смотрел на родителей, переводил взгляд с одного на другого, и что-то в его глазах потемнело.
- Все нормально? — спросил он тихо, когда они садились в такси. Лариса сжала его руку.
- Потом поговорим.
Ехали молча. Дождь барабанил по крыше машины, дворники скрипели, за окнами плыли размытые огни ночного города. Дома стол был накрыт, Лариса старалась как всегда. Пельмени, которые лепила с утра, вспоминая, как дети в детстве помогали, перепачкав мукой все носы. Салат оливье, пирожки с капустой, компот из сушеных яблок. Все любимое. Все как обычно. Только атмосфера была не та. Георгий играл роль заботливого отца, расспрашивал про учебу, про тренировки, шутил, подливал чай. Но дети чувствовали фальшь. Вера то и дело бросала настороженные взгляды на родителей. Денис ел молча, напряженный, как струна.
- Вы даже не смотрите друг на друга, сказала Вера внезапно, и слова упали в тишину, как камень в воду. Георгий не растерялся.
- Все отлично, дочка. Мама просто устала. Много работы было. Мобильный телефон на столе завибрировал. Георгий глянул на экран, лицо дрогнуло. Сбросил вызов. Через минуту снова. И еще. Он схватил трубку, резко встал.
- Извините. По делам. Вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Лариса сидела, опустив глаза. Пальцы сжимали край скатерти. Денис встал, пробормотал.
- Извините. Пошел в ванную, коридоре было темно, но голос отца доносился четко, глухой, раздраженный.
- Жанна, прекрати! Я сказал, не звонить, когда дети дома. Нет, я не могу сейчас! Господи, ну что за истерика? Разберемся завтра. Денис замер.
- Жанна! Кровь ударила в виски, дыхание перехватило. Он стоял в темноте и слышал, как рушится последняя опора. Вера в отца, в семью, в то, что хоть что-то в этом мире надежно. Вернулся на кухню медленно, как во сне. Лицо белое, руки дрожат. Сел, посмотрел на мать прямо в глаза.
- Давно? Один вопрос. Но Лариса все поняла. Он слышал. Вера оторвалась от тарелки.
- Что давно? О чем ты? Денис не отрывал взгляда от матери.
- У отца. Кто-то есть. Слова повисли в воздухе. Вера резко обернулась к матери, в глазах страх.
- Мам?
Лариса кивнула. Одно короткое движение головой, и мир дочери треснул пополам. Георгий вернулся, увидел их лица и остановился на пороге, как вкопанный. Понял. Все понял. Тишина была такой, что слышно было, как капает вода из крана. Вера встала. Резко, порывисто. Стул с грохотом упал на пол.
- Это правда, пап? Голос сорвался на крик, по щекам потекли слезы. Георгий поднял руки, примеряющий жест.
- Сядь! Давайте спокойно!
- Спокойно? Вера схватилась за голову. Ты изменяешь маме, а мы должны быть спокойны?
Денис поднялся. Медленно! Кулаки сжались. Голос был тихим, но в нем клокотала ярость, холодная, Мужская страшнее крика.
- Кто такая Жанна?
Лариса смотрела на сына. Высокий, широкоплечий, взрослый. Она помнила другого Дениса. Семь лет. Сидит на кухне с учебниками. Мама, помоги с задачей. Она объясняет, гладит по голове. У тебя все получится, умница мой. Он обнимает ее. Ты самая лучшая мама на свете. Когда он перестал так говорить? Когда вырос.
Георгий вздохнул. Раздраженно. Как вздыхают, когда приходится объяснять очевидное глупцам.
- Это не ваше дело. Это между мной и вашей матерью. Вы еще молоды, не понимаете. Взрослая жизнь сложнее, чем кажется.
- Сложнее? Денис шагнул вперед, и в его движении была угроза. Нет. Или ты верен семье, или предаешь. Все просто. Ты сам учил меня, мужчина держит слово, мужчина отвечает за семью. Где твоя честь, отец? Последнее слово прозвучало как оскорбление. Георгий смотрел на сына и видел в его глазах то, чего боялся больше всего. Не гнев, разочарование, презрение. Он привык быть героем в глазах детей, тем, кто прошел войну, построил бизнес, поднял семью. А сейчас стоял перед ними голым, жалким, обманщиком. Что-то внутри сжалось, болезненно, остро. Вера обернулась к матери, лицо мокрое от слез.
- А мама знает? Лариса нашла голос.
- Знаю. Три недели.
- Три недели? Вера схватилась за край стола. И ты молчала?
- Не хотела вас травмировать. Экзамены, тренировки. Вера бросилась к матери, обняла, отчаянно, судорожно. Они плакали вместе, мать и дочь, две женщины, преданные одним и тем же мужчиной. Денис стоял, отвернувшись к окну. Плечи дрожали. Он не хотел, чтобы кто-то видел его слезы. Семнадцать лет, почти мужчина, а плачет, как ребенок. Георгий шагнул к сыну.
- Денис!
- Не трогай меня! – отрезал тот, не оборачиваясь. Схватил куртку с вешалки, рванул дверь. Хлопок прозвучал, как выстрел. Час ночи. Лариса сидела у окна, смотрела на пустую улицу.
- Где он? Холодно, дождь, куда пошел? Сердце сжималось от тревоги. Вера лежала в своей комнате, всхлипывая в подушку. Георгий заперся в кабинете.
Дверь открылась, Денис. Промокший, замерзший, с красными глазами. Лариса бросилась к нему, обняла.
- Господи, где ты был?
- Гулял. Думал. На кухне Лариса заварила чай. Достала печенье, которое никто не ел. Они сидели втроем, мать и двое детей. Вера вышла, услышав, что брат вернулся. Пили чай молча, грелись.
- Как долго это длится? — спросила Вера хрипло.
- Он сказал полгода. Не уверена, что правда.
- Она первая?
- Не знаю. Вера сжала чашку обеими руками.
- Я видела. В прошлый раз, весной, когда приезжала. Как он смотрел на телефон. Улыбался. Так, как давно не улыбался тебе. Я подумала тогда. Но прогнала мысль. Не хотела верить. Денис опустил голову.
- На Новый год на корпоративе отца. Я помогал разносить закуски. Видел блондинку, она вертелась вокруг него. Смеялась, трогала за руку. Я ничего не сказал. Подумал, просто коллега. Вина. Она сидела в их глазах, тяжелая, как камень. Лариса взяла их за руки.
- Это не ваша вина. Это его выбор.
- Что теперь? Спросила Вера, и голос дрожал.
- Развод. Я уже с адвокатом говорила. Денис поднял голову.
- Где ты будешь жить?
- Не знаю еще. Но что-нибудь придумаем.
- Мы справимся. Я не хочу с ним общаться, сказал он жестко. Никогда. Лариса сжала его руку.
- Он ваш отец. Что между нами, это наше. Вы не обязаны выбирать. Вера встала, обняла мать со спины.
- Мы уже выбрали. Мы с тобой. Всегда. И в этот момент Лариса поняла, она не одна. Что бы ни случилось дальше, рядом те, ради кого стоит жить. Стоит бороться.
Конец 8 ноября накрыл Москву первым настоящим снегом. Он падал крупными хлопьями, ложился на крыши, на деревья, на асфальт, белым, чистым покрывалом, скрывающим грязь и усталость города. Лариса стояла у окна и смотрела, как снежинки кружатся в свете фонаря. Красиво. Почему же внутри так пусто? Телефон зазвонил. Ольга, как всегда, в нужный момент. Хватит сидеть дома взаперти.
- Выходи в люди, приглашаю на ужин. Не смей отказываться. Лариса хотела было сказать не могу, не в настроении, устала, но подруга перебила. Я жду тебя в семь в Праге. Надень что-нибудь красивое. Тебе нужно вспомнить, что жизнь продолжается.
Ресторан «Прага» на Арбате встретил теплым, приглушенным светом и запахом кофе с корицей. Старинный зал с лепниной на потолке, бархатные кресла — официанты в белых рубашках. Лариса вошла в темном платье, единственном, которое еще более-менее сидело на ее похудевшей фигуре. Ольга махала рукой из дальнего угла, и на ее лице была улыбка, теплая, ободряющая.
- Ты похудела еще больше, сказала подруга, обнимая ее. Надо кормить тебя, как на убой. Они сели, заказали. Лариса ковыряла вилкой салат «не в силах есть».
- Я так боюсь, Оля, призналась она тихо. Мне скоро сорок. Нет работы, нет денег. Скоро и крыши над головой не будет. Что я буду делать? Ольга накрыла ее руку своей.
- У тебя есть талант, золотые руки, светлая голова. Остальное – дело времени. Ты справишься. Я знаю.
- Откуда такая уверенность? Я знаю тебя двадцать лет. Ты сильнее, чем думаешь. К их столику подошел мужчина, высокий, в сером свитере крупной вязки, с бородой, тронутой проседью и добрыми усталыми глазами. Лет сорока с небольшим, интеллигентная осанка, негромкий голос.
- Ольга Сергеевна? Добрый вечер. Ольга вскинула голову, улыбнулась.
- Роман Степанович! Какая встреча! Присаживайтесь к нам, если не спешите. Он замялся, но Ольга уже пододвигала стул, повернулась к Ларисе. Лара, познакомься. Роман Степанович – архитектор, специалист по реставрации исторических зданий. Работали вместе над проектом на Пречистенке. Роман – это Лариса, моя лучшая подруга, дизайнер интерьеров. Он протянул руку, теплую, с сухими мозолями человека, который не чурается работы.
- Очень приятно.
- Взаимно,– ответила Лариса, и впервые за месяцы что-то шевельнулось внутри, влечение еще рано для этого просто интерес живой человеческий интерес разговор завязался сам собой.
Роман рассказывал о музее который проектировал здание 18 века почти развалено но с удивительной архитектурой. Лариса слушала задавала вопросы и вдруг обнаружила что говорит сама о пропорциях о цвете о том как пространство влияет на людей. Впервые за долгие месяцы она не была женой Георгия. Она была Ларисой. Человеком со своими мыслями, со своей ценностью. Час пролетел незаметно, будто кто-то украл время. Ольга тактично отлучилась, якобы позвонить. Они остались вдвоем. Роман смотрел на свою чашку с кофе, и что-то в его лице было таким грустным, что Лариса не выдержала.
- У вас тоже что-то случилось? Он поднял глаза.
- Давно уже. Восемь лет назад. Жена умерла. Марина! Рожаю нашу дочь Настю! Голос дрогнул, и он замолчал. Потом продолжил, медленно, с трудом подбирая слова. Врачи предупреждали о рисках. У нее было слабое сердце. Но она так хотела ребенка. Я не смог отказать. Думал, пронесет. Не пронесло.
Лариса молчала, какие слова можно подобрать к такому горю. Она умерла через час после родов, продолжал он, и голос становился все тише. Успела увидеть дочь. Взять на руки. Сказала мне, береги нашу девочку. И найди себе счастье. Это были последние слова. Он замолчал, сжал чашку обеими руками. Первый год просто функционировал. Работа, ребенок, работа, ребенок. Если бы не бабушка Марины, Зинаида Ивановна не справился бы. Она вырастила внучку. А я? Я строил дом. Тот самый, который проектировал для Марины. Для нашей семьи. Она так и не успела в нем пожить.
Лариса слушала, и ее собственная боль вдруг показалась меньше. Измена – это больно. Но потерять человека навсегда. «
- Настя боится привязываться, – сказал Роман. Она не знала мать. Но чувствует пустоту. Восемь лет играет на пианино, серьезное не по годам. Боится, что если кого-то полюбит, потеряет снова. Он посмотрел на Ларису.
- А вы? Ольга сказала, что у вас трудный период. Она не собиралась рассказывать. Но слова полились сами. Про измену, про развод, про страх остаться ни с чем. Он слушал внимательно, не перебивал, не давал советов, просто слушал. И в этом было такое облегчение, что она не заметила, как заплакала.
- Простите, — пробормотала она, вытирая слезы салфеткой.
- Не извиняйтесь, — сказал он мягко. Слезы — это не слабость. Это значит, что вы живая.
Через неделю он позвонил. Номер дал Ольга, Лариса не удивилась.
- Лариса Михайловна, голос был смущенным, будто он звонил первой девушке в жизни. У нас в воскресенье Настя дает домашний концерт. Играет на пианино. Мы с бабушкой будем рады, если вы приедете. И там красиво. Лес, река, снег. Можно погулять.
Лариса колебалась. Ехать в гости к почти незнакомому человеку? Встречаться с его дочерью? Это же... Странно. Никаких обязательств, добавил он быстро, словно угадав ее мысли. Просто. Как друзья. как люди, которым нужна красота. Чтобы помнить, в мире есть не только боль. Внутренний голос, тот, который молчал так долго, вдруг ожил, попробуй пожить. Не как жена Георгия. Как Лариса. Просто Лариса.
- Хорошо, сказала она. Спасибо. Приеду.
Воскресенье выдалось морозным и ясным. Электричка до Абрамцева шла полтора часа через заснеженные поля, мимо деревень с покосившимися избами и дымом из печных труб. Лариса сидела у окна, смотрела на проплывающий мир и думала, когда она последний раз ездила куда-то просто так. Не по делам, не к родственникам, просто потому что хочется. Роман встречал на станции, в старой ниве цвета хаки, в теплой куртке и вязаной шапке. Улыбнулся, когда она вышла.
- Как доехали?
- Хорошо.
Дорога шла через лес. Снег лежал нетронутый, деревья стояли в белых шапках. Тишина была такой полной, что слышно было дыхание.
- Красиво, — выдохнула Лариса. Роман кивнул.
- Когда Марина умерла, я приезжал сюда. Сидел в лесу. Смотрел на деревья. Они растут. Переживают зимы. Стоят. И я понял, надо жить. Просто жить. День за днем. Дом стоял на берегу реки. Деревянный, двухэтажный, с большими окнами и террасой. Из трубы шел дым, и в окнах горел свет. Уютный. Живой. Сам проектировал, сказал Роман тихо. Пять лет строил. Для Марины, для будущей семьи. Голос сломался. Он замолчал. На крыльце стояла девочка, восьми лет, хрупкая, с темными волосами и серьезными глазами. Серое платье, белые гольфы. Настороженная, как лесной зверек.
- Здравствуйте, — сказала она. Вы папина подруга?
Лариса присела на корточки, чтобы быть на одном уровне.
- Скорее знакомая. Слышала, ты играешь на пианино. Моя дочь Вера тоже играла.
- Почему бросила?
- Иногда мы бросаем то, что любим, когда кажется, что есть что-то важнее. Потом жалеем. Настя нахмурилась.
- Потом жалеем. А она может снова начать?
- Может. Никогда не поздно вернуться к тому, что любишь. Девочка чуть оттаяла. Из дома вышла бабушка, седые волосы, теплый свитер, фартук в цветочек. В руках поднос с чаем и пирогами.
- Проходите, гостья дорогая. На морозе что стоять?
В доме пахло деревом, свежим хлебом и яблочными пирогами. Гостиная с камином, панорамные окна на заснеженный лес. Просторно, светло, тепло. За чаем Зинаида подвинула к Ларисе пирог.
- Ешьте, милая. Яблоки из нашего сада, тесто на сметане. По бабушкиному рецепту. Марина, царствие ей небесное, любила эти пироги. Теперь внучка любит. Лариса откусила, рассыпчатое тесто, сладкая начинка с корицей. Вкус детства, дома, любви. Прекрасно, сказала она искренне.
- Вы научите меня? Старая женщина улыбнулась.
- Научу. Женщина должна уметь накормить семью. Это наша сила, любовь через еду.
После чая Зинаида Ивановна отвела ее в сторону.
- Вижу, вам больно, — сказала старая женщина просто. И ему больно. Но боль проходит, если не закрываться. Не торопитесь, но и не бойтесь.
Настя села за пианино, черный рояль у окна. Маленькие пальцы легли на клавиши, и полилась музыка, шопен, ноктюрн. Нежная, печальная, прекрасная. Лариса слушала, и слезы текли по щекам. Но это были другие слезы, не боли, а красоты. Впервые за месяцы она плакала не от горя. Роман смотрел на нее и понимал. Когда музыка стихла, Настя обернулась.
- Вам понравилось? Лариса встала, обняла девочку.
- Это было прекрасно! Спасибо! Настя впервые улыбнулась. Они шли к реке, Роман и Лариса. Снег хрустел под ногами, морозный воздух обжигал легкие. Река замерзла, лед был белым, чистым. Она рассказывала про измену, про развод, про страх. Он слушал, не перебивая.
Самое страшное! сказала она, что я потеряла себя. Была женой, матерью. А кто я, Лариса? Не знаю. Роман остановился, повернулся к ней.
- Я давно не чувствовал покоя рядом с кем-то. Вы говорите, что потеряли себя. Но я вижу сильную, талантливую женщину. Может, вы не потеряли. Может, просто забыли, какая вы. Их руки коснулись, случайно. Они не отдернули их.
- Я боюсь, – прошептала Лариса.
- Я тоже. Боюсь снова потерять.
- Что делать?
- Не спешить. Просто быть. День за днем. Они стояли у замерзшей реки, и снег падал на их плечи, и что-то внутри оттаивало. Медленно. Осторожно. Но оттаивало. Настя выбежала на крыльцо, махала рукой.
- Идите. Бабушка пироги достала. Роман взял Ларису за руку.
Они пошли к дому. Она думала, может быть, когда-нибудь мои дети приедут сюда с детьми. Настя будет играть с моими внуками. Новая семья. Настоящая.
Середина декабря принесла морозы и короткие, тусклые дни. Лариса сидела на полу в своей комнате, окруженная горами бумаг, старые эскизы, чертежи, наброски проектов. 20 лет работы – И все это лежало в пыльных папках, без подписей контрактов, без официальных бумаг. Просто рисунки. Ее жизнь, превратившаяся в груду листов. Дверь открылась, Вера. Приехала из Питера с огромной папкой под мышкой. Села рядом с матерью на пол, раскрыла.
- Мам, я все сохранила. Твои проекты за 15 лет. Твоя подпись, даты, печати фирмы отца. Это доказательство. Это твоя работа.
Лариса взяла один из листов дрожащими руками. Проект гостиной для квартиры на Кутузовском. 2001 год. Она помнила эту работу, переделывала пять раз, потому что клиентка никак не могла определиться с цветом штор. Они обнялись и заплакали, мать и дочь, сидя на полу среди бумаг, среди осколков прошлой жизни. На следующий день Валентина Львовна просмотрела все.
- Хорошо. Но недостаточно. Он скажет, что это хобби, развлечение от скуки. Нужны свидетели. Люди, которые видели, как вы работали.
Вечером Ольга пришла с бутылкой вина.
- Пить будем. По-женски, по-честному. Я не дам тебе сломаться. Они сидели на полу в той самой комнате с эскизами, пили из чайных чашек, плакали и смеялись.
- Я боюсь, Оль. Что, если проиграю?
- Не проиграешь. У тебя есть я. Есть дети. Есть правда. А он? У него только деньги. Деньгами совесть не купишь. Когда ты стала такой мудрой? Когда мой муж ушел к секретарше. Помнишь? Я выжила. И ты выживешь. Мы, бабы, живучие. Как сорная трава, вытаптывают, а мы пробиваемся.
Георгий встретился с Виктором в баре на Тверской. Старый друг... Сослуживец по Афгану, единственный человек, которому он еще доверял.
- Она хочет половину. Георгий стукнул кулаком по столу. Я 20 лет ее содержал, а она хочет половину. Я не позволю.
Виктор налил водки, выпил, посмотрел на друга тяжело.
- А она не заслужила? 20 лет растила детей, работала на твои проекты. Пока ты строил империю, она строила дом.
- Я ее обеспечивал. Квартира, машина, отдых.
- Ты превратил ее в содержанку, сказал Виктор жестко. Она была женой. Партнером. Человеком. Георгий встал.
- На чьей ты стороне?
- На стороне справедливости. Отпусти ее по-человечески, Гоша. Не разрушай до конца. Но Георгий уже нанял адвоката Миронова, дорогого, циничного, победившего сотни разводных дел. Уже начал переводить активы на подставные фирмы. Готовился к войне.
Районный суд встретил их холодом, в здании плохо работало отопление, и люди сидели в верхней одежде. Коридоры пахли сыростью и казенным равнодушием. Лариса стояла у окна в строгом костюме, одолжила у Ольги, потому что своего не было. Снаружи собранная, внутри дрожащая, как осенний лист перед бурей. Рядом Валентина Львовна перебирала бумаги. Георгий появился с адвокатом Мироновым, мужчиной лет 50, в дорогом костюме, с лицом акулы, которая чует кровь. Они прошли мимо, не поздоровавшись. Зал суда, маленький, душный, с портретом президента на стене. Судья, женщина лет 50, с усталым лицом человека, повидавшего слишком много разбитых жизней. Миронов начал первым. Голос поставленный, уверенный.
- Ваша честь, истица не работала 20 лет. Вела образ жизни обеспеченной домохозяйки. Квартира, автомобиль, ежегодные отпуска на море– все это обеспечивал ответчик. Компания – его личное детище, созданное с нуля. Истица никогда не участвовала в бизнесе.
Вызвали свидетелей. Финансовый директор компании Георгия – молодой человек в очках. Лариса Михайловна никогда не числилась в штате. Не получала зарплату. Не имела доступа к счетам. Общая знакомая, пара, с которой они отдыхали в Турции. Лариса была прекрасной хозяйкой. Любила шопинг, салоны красоты. Типичная жена успешного бизнесмена. Каждое слово било, как молотком по гвоздю. Лариса сидела, жав руки на коленях и чувствовала, как рушится все. А потом Миронов произнес.
- Вызываю свидетеля. Жанну Олеговну Соколову. Дверь открылась. Вошла молодая блондинка, лет 25, в деловом костюме, нервничающая. Села на место для свидетелей, не глядя на Ларису.
- Расскажите о своих рабочих отношениях с ответчиком, попросил Миронов.
- Я работаю с Георгием Петровичем год. Секретарь, Никогда не видела, чтобы его жена участвовала в делах компании. Она иногда звонила, передавала что-то. Но не более. Унижение достигло пика. Любовница давала показания против жены. Лариса смотрела на эту девушку и думала, ты даже не понимаешь, что с тобой сделают то же самое. Когда-нибудь.
Дверь зала распахнулась. Вошли Вера и Денис. Вера в строгом черном платье. Волосы собраны, лицо бледное, но решительное. Денис в темном пиджаке, широкоплечий, с напряженной челюстью. Они прошли через зал, сели за спиной матери. Денис сел прямо, глядя на отца. Георгий побледнел. Не ожидал. Судья подняла глаза.
- У истицы есть свидетели? Валентина Львовна встала.
- Да, Ваша честь. Вызываем Веру Георгиевну. Вера поднялась. Руки дрожали, но она сжала папку и вышла вперед. Голос звучал твердо.
- Ваша честь, я хочу дать показания.
- Говорите. Вера открыла папку, достала листы.
- Это работы моей матери. Вот ее подпись, даты, печать фирмы отца. Проект офиса компании «Технострой» 2000 год. Клиент заплатил 500 тысяч рублей. Деньги получил отец. Работу сделала мать. Бесплатно. Она перечисляла, проект за проектом, цифры, суммы. Миллионы рублей прошли через руки Георгия. Все это создавала Лариса. Я видела это с 10 лет, голос Веры задрожал. Мама сидела ночами, рисовала. Папа приходил, смотрел, Лара, хорошо, но переделай. И она переделывала. Снова и снова, пока он не был доволен. Она подняла глаза на отца. Когда мне было 14, я слышала разговор. Папа обещал оформить на маму долю в компании. Сказал, после налоговой проверки. Мама обрадовалась. Ждала. Потом были другие причины, после крупного проекта, после Нового года. Всегда находилась причина. Тишина в зале была такой, что слышно было дыхание. Мама отдала 20 лет этой семье, Вера смотрела на отца, и в глазах была боль. Отказалась от карьеры, от мечтаний. Растила нас, работала на твою компанию. И теперь ты говоришь, что она ничего не заслужила. Где твоя честь, папа?
Георгий сидел, опустив голову. Не поднимал глаз. Судья кивнула.
- Садитесь. Есть еще свидетели? Денис встал. Медленно. мужски сдержанно. Вышел вперед.
- Я видел, как мама работала. Как сидела с нами по ночам, когда мы болели, потому что отец был в командировках. Как массировала ему плечи после работы, готовила ужин в одиннадцать вечера, когда он приезжал. Как отказывалась от своих желаний, ради нас, ради него. Он повернулся к отцу. Голос стал жестче. Ты учил меня, что мужчина держит слово, что честь превыше всего. Где твоя честь? Ты предал маму. Предал нас. И теперь пытаешься ограбить ее? Голос сломался, и Денис замолчал. Вздохнул, собрался. - Я любил тебя. Гордился тобой. Ты был героем для меня. Прошел Афган, построил бизнес. Теперь. Мне стыдно носить твою фамилию. Сел рядом с матерью.
Лариса обняла его. Он уткнулся ей в плечо и заплакал, беззвучно, по-мужски сдержанно, но слезы текли. Георгий сидел, сломанный. Впервые за все годы он выглядел побежденным. Судья объявила перерыв. Коридор был полон людей, чужие драмы, чужие разводы. Лариса стояла у окна, дети рядом. Ольга принесла воды. Дверь открылась, вошел Роман. Ольга позвонила ему. Он ничего не сказал, просто встал рядом. Молчаливая поддержка. Их вызвали обратно. Судья зачитала решение. Расторгнуть брак между Ларисой Михайловной и Георгием Петровичем. Признать право истицы на половину совместно нажитого имущества, квартиры. Присудить компенсацию за неофициальную работу в размере 300 тысяч рублей. Алименты на несовершеннолетнего сына до 18 лет. Ответчику дается право выкупить долю истицы в квартире в течение двух недель. Неполная победа. Но справедливость. На крыльце суда Георгий попытался подойти к детям.
- Верочка, Денис. Денис отвернулся. Вера посмотрела на отца, холодно, как на чужого.
- Пап, ты сам выбрал. Живи с этим. Они ушли, не оглядываясь. Георгий остался один на ступенях, под падающим снегом. Впервые за все годы он понял, юридически он выиграл, сохранил бизнес, выкупит квартиру. Но по-настоящему проиграл все. Семью. Детей. Себя.
31 декабря 2003 года. Лариса стояла в крошечной однушке на окраине, съемной, с чужой мебелью и видом на серую панельную стену соседнего дома. Но это было ее. Первая за 40 лет пространство, принадлежащее только ей. Роман помог с переездом, привез вещи на своей Ниве, собрал шкаф, повесил шторы. Не настаивал, не лез с советами. Просто был рядом.
- Мама, ты уверена? – спросила Вера по телефону. Новый год у чужих людей?
- Они не чужие, – ответила Лариса. И нам нужно что-то новое. Что-то светлое. Дети согласились.
Загородный дом встретил их теплом, запахом пирогов и сосновой хвой. Елка в гостиной, живая, пушистая, украшенная старыми игрушками и самодельными гирляндами. Зинаида колдовала на кухне, Настя и Вера украшали стол, смеясь над чем-то своим, девичьим. Денис помогал Роману разжигать камин, и они разговаривали, негромко, по-мужски. Лариса смотрела на это и не верила. Неделю назад она думала, что жизнь кончена. А сейчас стояла в доме, полном света и тепла, окружённое людьми, которые приняли её просто так, без условий, без требований. В девять вечера раздался звонок. Роман пошёл открывать, вернулся с напряжённым лицом.
- Лариса, там. Георгий.
Сердце ёкнуло. Она вышла на крыльцо. Он стоял под падающим снегом, постаревший, похудевший, простой куртке вместо дорогого пальто. В руках пакет с подарками.
- Простите, — сказал он тихо. Я просто. Хотел поздравить детей. Только передам.
Лариса молчала. За ее спиной появилась Зинаида, строгая, но справедливая.
- В Новый год гостей не держат на пороге. Заходите. Но помните, это не ваш дом.
Георгий вошел неуверенно, как гость в чужом монастыре, сел на краешек стула, протянул подарки. Вера взяла, поблагодарила холодно. Денис даже не посмотрел. Не нужно. Молчание легло тяжелое. Георгий смотрел по сторонам, видел, как Настя забралась к Ларисе на колени, доверчиво прижалась. Как Роман и Лариса переглянулись, короткий взгляд, полный понимания. Вот она, семья. Настоящая. Которую он разрушил собственными руками. Настя села за пианино, сыграла луную сонату. Музыка лилась печальная, светлая, и Георгий слушал, не в силах оторвать взгляда. По его щекам текли слезы, тихие, стыдливые. Куранты ударили. Новый год. Все обнялись, поздравили друг друга. Георгий встал, подошел к Ларисе, она стояла у окна.
- Прости, я был слеп. Эгоистичен. Ты всегда была лучшим, что у меня было, а я предал. Лариса посмотрела на него, долго, внимательно.
- Я простила. Не для тебя. Для себя. Чтобы жить без этой тяжести в душе. Он кивнул, вытер глаза.
- Спасибо. За эти 20 лет. За детей. За то, что ты была рядом, когда я этого не заслуживал. Он ушел, не оглядываясь. Вера смотрела ему вслед.
- Он изменился.
- Боль меняет людей, — сказала Лариса тихо. Иногда к лучшему. Две недели назад, после суда, Георгий стоял в пустой квартире. Жанна ушла, сказала, что не хочет быть с человеком, которого презирают собственные дети. Он был один. Впервые за много лет, по-настоящему один. Позвонил Виктору.
- Я потерял все. Не знаю, что делать.
- Стань лучше. Вспомни, кем ты был после Афгана. Тем парнем, который целовал землю на вокзале и клялся жить честно. Георгий закрыл глаза. 1986 год. Вокзал, запах дыма и весенней слякоти. Он сошел с поезда, упал на колени, поцеловал грязный асфалт. Это второй шанс. Буду ценить каждого. Каждый миг. Когда он забыл?
- Хочу исправиться», сказал он. Не знаю, получится ли.
- Попробуй. Никогда не поздно.
Январь. Февраль. Март. Лариса работала как проклятая. Сняла крошечную студию, одна комната, стол, ноутбук. Роман рекомендовал ее коллегам. Первые заказы были скромными, перепланировка детской, дизайн кухни. Но она вкладывала душу в каждый проект, как будто это собор, а не однушка на окраине. По выходным ездила в загородный дом, помогала Зинаиде на кухне. Старая женщина учила ее печь пироги. Тесто должно быть теплым, как ладонь младенца.
- Вот так, чувствуешь? Муку подсыпай понемногу, не спеши. Главное в стрепне – любовь. Без любви пирог не встанет, как не бейся. Лариса месила тесто и на душе становилось легче. Руки в муке, запах дрожжей, тепло печи. Зинаида рядом, негромко напевает что-то старинное. Настя крутится под ногами, облизывает ложку с вареньем. Вот оно, счастье. Простое. Домашнее.
- У вас золотые руки, милая, — говорила Зинаида. Марина бы радовалась. Она мечтала, чтобы в этом доме жила большая семья. Полный стол, детский смех. Господь услышал ее.
Вера помогала создать сайт «Портфолио». К марту у Ларисы было три проекта одновременно. Она не спала ночами, пила крепкий кофе, рисовала, считала, звонила поставщикам. И была счастлива. В конце марта подписала большой контракт, реконструкция сталинской квартиры на Тверской. Рука дрожала, когда ставила подпись. Вечером позвонила Ольге. Я сделала. Сама. Без него. Плакала от счастья, от облегчения. осознание, она существует. Не как жена, не как тень. Как Лариса. Дизайнер. Человек. Ночью стояла у окна своей крошечной квартиры и думала, я Лариса. Мать. Женщина. Я живу.
Февраль и март принесли Ларисе и Роману близость, медленную, осторожную, как первый лед на реке. Ужины, прогулки, совместные проекты, разговоры до рассвета. Но ни слова о будущем. Слишком рано. Слишком страшно. В начале марта Настя заболела. Зинаида была у врача, Роман в панике.
- Лариса, приезжай. Пожалуйста. Не знаю, что делать. Температура, она плачет. Она приехала. Сварила куриный бульон, поставила компресс, читала сказки, пока девочка не заснула. Настя сжимала ее руку и бормотала во сне.
- Мамочка! Лариса замерла. Сердце жалось. Больно, сладко, страшно. Вечером они сидели на кухне с Романом. Молчали, пили чай.
- Спасибо, — сказал он. Она назвала тебя мамой.
- Я слышала. Это нормально? Не предательство Марины?
На следующий день Зинаида отвела его в сторону. Марина хотела бы... чтобы ты был счастлив.
- Боюсь придать ее память.
- Любовь неизмена, мальчик мой. У сердца много места. Ты любил Марину. Будешь любить всегда. Но можешь любить еще. Это не уменьшит первую любовь. Это значит, что ты жив.
Март. Коломенское. Первые подснежники пробивались сквозь талый снег. Они шли по берегу Москвы реки Роман и Лариса. Река еще не вскрылась, лед был серым, наздреватым. Он остановился, повернулся к ней.
- Я давно не чувствовал себя живым. Да тебя! — поцеловал, нежно, осторожно, спрашивая разрешения. Она ответила. Они стояли, обнявшись, и плакали оба. Слезы облегчения. Разрешение быть счастливыми. Разрешение жить.
Параллельно шла другая история. Георгий открыл благотворительный фонд «Помощь ветеранам Афгана». Начал ходить к психологу. Пытался наладить отношения с детьми, медленно, с болью. В марте встретился с Денисом в кафе. Неловкое молчание.
- Не прошу прощения, — сказал Георгий. Не заслужил. Хочу, чтобы ты знал, я горжусь тобой. Денис смотрел в чашку.
- А я разочаровался в тебе. Но... Вижу, ты пытаешься. Это что-то.
Конец апреля. Загородный дом утопал в цветущих яблонях. Воздух был сладким, пьянящим. На террасе накрыли стол, вся семья. Лариса, Роман, Настя, Вера, Денис, Зинаида. Смеялись, ели пироги, радовались солнцу.
- Папа, ты же хотел что-то сказать? Спросила Настя вдруг. Роман встал. Нервничал, ладони вспотели. Опустился на одно колено перед Ларисой. Достал коробочку.
- Лариса, я знаю, полгода мало. Знаю, ты пережила боль. Но я уверен в своих чувствах. Ты вернула свет в мою жизнь. Настя любит тебя. Я люблю тебя. Не так, как любил Марину, по-другому. Но не менее сильно. Открыл коробку, простое кольцо с маленьким бриллиантом. Выйдешь за меня? Создадим семью?
Лариса плакала, кивала, не могла вымолвить слова. Наконец прошептала.
- Да! Он надел кольцо. Все обнялись, зашумели, заплакали от счастья. Настя кричала.
- Теперь у меня есть мама. Вера и Денис обнимали мать.
- Мы рады, мам, ты заслужила это счастье.
Зинаида вытирала слезы.
- Марина благословляет вас оттуда, с небес. Она радуется. Все правильно.
Май 2004 года. ЗАГС на Арбате. Маленькая церемония, только самые близкие. Лариса в кремовом платье, спроектировала сама, шила портниха. Роман в светлом костюме. Настя, подружка невесты, в белом платьице. Вера и Денис – свидетели. После церемонии у ворот Лариса увидела знакомую фигуру. Георгий. Стоял поодаль, в руках букет полевых цветов, ромашки, васильки. Их взгляды встретились. Он кивнул «Прощание, благословение». Она кивнула в ответ «Прощение окончательное». Повернулась к мужу. Георгий ушел, один, но изменившийся. Шепнул, уходя. Будь счастлива. Фотография на фоне цветущих яблонь. Новая семья, Роман и Лариса в центре, Настя между ними, держит их за руки. Вера и Денис по бокам. Зинаида впереди, мудрая, добрая. Все улыбаются, искренне, по-настоящему. Настя шепнула Ларисе на ухо.
- А когда у Веры и Дениса будут дети, я буду им как тетя. Лариса прижала девочку к себе.
- Конечно, солнышко, мы все будем вместе. Большая семья.
Лепестки яблони падали, как снег. Лариса закрыла глаза, вдохнула весенний воздух и подумала. Год назад я думала, жизнь кончена. 40 лет без денег, с разбитым сердцем. Оказалось, только начинается. Боль не разрушила меня. Она сделала сильнее. Показала, кто я на самом деле. Я научилась, счастья, не в том, что у тебя есть. Счастье в том, кто рядом. Кто любит тебя настоящую? Я Лариса. Дизайнер. Мать. Жена. Женщина. Я живу. И я счастлива. Новая жизнь началась.
Дорогие друзья, а как бы вы поступили на месте Ларисы? Смогли бы простить Георгия? Поделитесь своей историей в комментариях. Ваш опыт важен. Если рассказ тронул душу, поставьте лайк, расскажите друзьям, подпишитесь на наш канал. Здесь еще много историй о силе духа и надежде. Вы не одни. Мы вместе.