Лифт остановился на третьем. Вошла девушка лет двадцати пяти — узкое пальто, запах чего-то цитрусового, телефон в руке. Посмотрела сквозь Анну, как сквозь часть стены. Не грубо. Просто — никак.
Анна вышла на шестом. В коридоре поймала себя на том, что идёт чуть быстрее, чем нужно.
Три года назад, она зашла в ту же парикмахерскую, что и сейчас. Мастер тогда сказал: «У вас такой овал лица — можно что угодно». Она запомнила не комплимент, а интонацию. Он говорил как человек, который видит материал.
Вчера тот же мастер молча подстриг её, не предложив ничего нового. Когда она спросила, что он думает о длине, он ответил: «Как вам удобно».
Дома она смотрела в зеркало и не могла понять, изменилось ли что-то. Или изменилось только то, как на неё смотрят.
Она перестала носить красное в прошлом году. Не потому что кто-то сказал. Просто однажды надела красный свитер, вышла в магазин и заметила, как женщина на кассе скользнула взглядом — и вернулась к экрану. Раньше красный цвет работал иначе. Он что-то включал.
Свитер до сих пор лежит в шкафу, на верхней полке, за коробкой с зимними шарфами.
В субботу вечером Лёша сказал: «Ты хорошо выглядишь». Он говорит это примерно раз в две недели, обычно когда она выходит из ванной или когда они собираются куда-то вместе. Она кивнула и поправила серьгу.
Раньше она спрашивала: «Правда?» — и он что-то добавлял, какую-то деталь. Теперь она просто кивает. Не потому что не верит. А потому что не знает, что делать с этими словами.
На работе новый стажёр — Дима, двадцать шесть лет, из регионального филиала. Он разговаривает со всеми одинаково: вежливо, дистанцировано, без интонации. С Анной — так же. С молодой бухгалтершей Ирой — так же. Анна поймала себя на мысли, что следит за этим. Что ей важно, чтобы разницы не было.
Потом стало стыдно. Не за саму мысль, а за то, что она её заметила.
Как-то, лет десять назад, она опоздала на встречу с клиентом — застряла в пробке, влетела в переговорную с мокрыми от дождя волосами, сбившейся помадой. Клиент — мужчина лет пятидесяти — улыбнулся и сказал: «Вам идёт». Контракт они подписали.
Она не думала тогда, что это связано. Просто было легко.
Теперь она приходит вовремя. Волосы всегда уложены. Помада не сбивается.
Лёша в воскресенье чинил что-то на балконе. Она подошла, встала рядом. Он не обернулся сразу — закручивал шуруп. Когда обернулся, посмотрел на неё как на человека, который зачем-то стоит рядом.
— Тебе помочь?
— Нет, — сказала она. — Просто так.
Он кивнул и вернулся к шурупу. Она постояла ещё минуту, потом ушла на кухню.
Раньше он бы отложил отвёртку.
В понедельник она надела новую блузку — шёлковую, дымчато-серую, с тонким вырезом. Купила в пятницу, долго выбирала. В офисе никто не заметил. Это нормально: с чего бы им замечать.
Но она почему-то думала, что Вера — её помощница, женщина примерно её возраста — скажет что-то. Вера всегда замечала такие вещи.
Вера не заметила. Или заметила и не сказала.
Вечером, уже дома, она сняла блузку и повесила её в шкаф. Не убрала наверх, к красному свитеру. Но повесила как-то боком, между другими вещами.
Она помнит, как в сорок лет — ровно в сорок, на дне рождения — кто-то из знакомых сказал: «Ты будешь такой до шестидесяти». Все засмеялись. Она тоже. Это звучало как гарантия.
Теперь она понимает, что это была просто фраза. Красивая как открытка.
Во вторник она встретила бывшую однокурсницу — Марину. Они не виделись лет пять. Марина работает в банке, живёт одна, недавно вернулась из Португалии.
Они пили кофе, и Марина говорила: «Ты отлично сохранилась». Анна услышала это слово — «сохранилась» — и почувствовала, как что-то внутри сжалось. Как будто она — вещь, которую положили в нужную температуру.
Она улыбнулась и сказала: «Ты тоже».
Марина рассказывала про Португалию, про океан, про рыбу на гриле. Анна слушала и думала о другом: о том, как они обе научились говорить «ты отлично сохранилась» — и обе знают, что это значит.
В среду она пришла в зал. Тренер — молодой, лет тридцати, — показывал упражнения и смотрел куда-то в сторону. Не избегал взгляда, просто — не считал нужным его удерживать.
Она делала выпады, чувствовала напряжение в бёдрах, и думала: это для здоровья. Это для меня. Это не для того, чтобы он посмотрел.
Потом вытерла лицо полотенцем и увидела в зеркале, что улыбается. Сама не поняла — чему.
Когда она была моложе, она никогда не думала о том, смотрят ли на неё. Она просто знала, что смотрят. Это было как фоновый шум, как звук машин за окном. Не важный, но постоянный.
Теперь шум исчез. И оказалось, что без него — тихо. Очень тихо.
В четверг они с Лёшей ужинали в ресторане — годовщина, семнадцать лет. Официант — мужчина лет сорока — принёс меню и обратился к Лёше: «Вам помочь с выбором вина?»
Анна почему-то решила, что скажет: «Я выберу сама». И сказала. Официант кивнул, не удивившись. Лёша посмотрел на неё.
— С каких пор ты разбираешься в вине?
— Не разбираюсь, — сказала она. — Просто выберу.
Она выбрала красное. Оно оказалось слишком терпким. Она выпила два бокала.
Позже, когда Лёша уже спал, она лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что он ни разу за вечер не сказал, как она выглядит. Это было нормально. Они давно вместе. Он не обязан.
Но раньше он говорил без обязательств.
Утром она встала раньше него и накрасила губы перед тем, как выйти в кухню. Не ярко, просто — бальзам с оттенком. Он вышел, посмотрел на неё, сказал: «Кофе готов?»
Она сказала: «Да».
Он налил себе чашку и ушёл в душ.
Она стояла у окна с чашкой в руках и думала: это не про него. Это про что-то другое. Про что-то, что она потеряла, и не может объяснить — что именно.
Потом она вспомнила, как три месяца назад ехала в метро и молодой человек уступил ей место. Она не была уставшей. Не была с сумками. Он просто встал и кивнул на сиденье. Она села, сказала «спасибо», и он отвернулся к дверям.
Она тогда подумала: он уступил бы любому. Это просто вежливость.
Но потом, уже дома, вспомнила, как в тридцать пять ей никто не уступал. Потому что не нужно было.
В пятницу Вера спросила: «Ты как?» — и Анна ответила: «Нормально». Вера кивнула. Они работали дальше.
Перед уходом Вера сказала: «Тебе идёт эта стрижка». Анна вспомнила, что подстриглась неделю назад. Вера заметила только сейчас. Или решила сказать только сейчас.
Она ответила: «Спасибо». И не почувствовала ничего.
Вечером она снова открыла шкаф. Красный свитер лежал на верхней полке, свёрнутый. Она достала его, развернула, приложила к себе перед зеркалом.
Цвет был тот же. Она была другая.
Она сложила свитер и убрала обратно. Не наверх — в ящик, к зимним вещам.
Лёша смотрел телевизор в гостиной. Она вышла, села рядом. Он переключил канал на что-то, что обычно смотрит она.
— Хочешь? — спросил он.
— Нет, — сказала она. — Оставь.
Он оставил. Они смотрели вместе — какую-то программу о путешествиях, куда они никогда не поедут.
Она думала: может, так и должно быть. Может, это нормально — становиться незаметной. Может, это освобождение.
Но тело не соглашалось. Тело всё ещё помнило, как это — когда смотрят.
В субботу она проснулась, вышла на балкон. Было холодно, ноябрь ещё не закончился. Внизу шёл мужчина с собакой. Посмотрел наверх — не на неё, просто наверх, на небо, — и пошёл дальше.
Она смотрела ему вслед. Потом зашла внутрь и закрыла дверь.