Глава 1. Март
Первое, что я увидела — белый потолок. Не мой потолок. Чужой.
Потом — лица. Трое. Мужчина с залысиной, он держал мою руку. Девушка с родинкой на щеке, стояла у окна. И мальчик. Подросток с худыми плечами, в руке — маленький пластиковый динозаврик. Зелёный, с отколотым хвостом.
Мальчик смотрел на меня. Ждал.
— Мам? — сказал он.
Я не ответила. Это слово — «мам» — было направлено ко мне, но не доходило. Как будто говорили на другом языке, и я понимала значение слова, но не чувствовала его.
Мужчина сжал мою руку крепче.
— Лена. Лена, ты меня слышишь?
Лена. Это моё имя. Я знала это. Но мужчина был чужим. Его лицо, его голос, запах его одеколона — ничего. Пустота.
Врач объяснял потом. Ретроградная амнезия. Двадцать лет. Последнее, что я помню — мне двадцать два. Я только что закончила курсы парикмахеров. Живу в деревне, у бабушки. Собираюсь уехать в город.
А теперь мне сорок два. И у меня есть муж, которого я не узнаю. Дочь, которую я не помню. Сын, который смотрит на меня и ждёт.
Динозаврик в его руке — я видела, как пальцы сжимаются на пластике. Побелевшие костяшки. Он держал эту игрушку, как талисман. Или как доказательство.
Я отвела взгляд.
***
Две недели в больнице. Потом — выписка. Домой.
Только это был не мой дом. Квартира в городе, на седьмом этаже. Большая. Светлая. С кухней-островом и гардеробной комнатой. На стенах — фотографии. Я на них. Но я не узнавала ни себя, ни моменты, ни людей рядом.
Вот я в свадебном платье. Павел — муж — рядом. Он улыбается. Я тоже улыбаюсь. Но это чужая улыбка. Чужое лицо. Моё, но не моё.
Первый вечер дома. Павел приготовил ужин. Что-то с рыбой и овощами. Поставил передо мной тарелку.
— Ты любишь сибас, — сказал он. — Запечённый. С розмарином.
Я смотрела на рыбу. Не помнила, что люблю сибас. Не помнила розмарин. Не помнила, что вообще ем рыбу.
— Спасибо, — сказала я.
Павел сел напротив. Он смотрел, как я подношу вилку ко рту. Ждал. Может быть, ждал, что вкус что-то вернёт. Что рецепторы на языке окажутся умнее повреждённого мозга.
Рыба была вкусной. Но ничего не случилось.
Костя ужинал в своей комнате. Я слышала, как он включил что-то на компьютере. Голоса, выстрелы. Игра, наверное. Он не вышел, пока я не легла спать.
Даша приехала на следующий день. Она живёт отдельно, снимает квартиру с подругой. Двадцать лет. Студентка. Моя дочь.
Она села на диван, положила сумку рядом. Посмотрела на меня. Долго, внимательно, как смотрят на чужих.
— Ну, — сказала она. — Как ты?
Я не знала, как ответить. Как я? Никак. Пустота с именем и телом.
— Нормально, — сказала я.
Даша кивнула. Будто ожидала именно этого ответа.
— Врачи говорят, память может вернуться. Частично или полностью. Или не вернуться вообще.
— Я знаю.
— Папа думает, что если ты будешь здесь, в привычной обстановке, это поможет.
Привычной. Для меня здесь ничего не было привычным. Каждый предмет, каждый угол, каждый запах — чужие.
Я посмотрела на Дашу. Родинка на щеке. Тёмные волосы до плеч. Срез ровный, хороший. Кто-то хорошо её стрижёт. Или она сама. Есть такой тип волос — густые, послушные, можно просто ровнять раз в два месяца.
Откуда я это знаю? Руки помнят. Глаза видят. Мозг анализирует. Но я не помню, что училась этому. Не помню, что стала стилистом. Не помню двадцать лет работы.
— Мне нужно уехать, — сказала я.
Даша подняла брови.
— Куда?
— В деревню. К бабушке. В дом, где я выросла.
— Бабушки нет уже восемь лет.
Восемь лет. Бабушка умерла восемь лет назад, а я этого не помню. Для меня она всё ещё жива. Для меня ей шестьдесят два, и она варит варенье из яблок в медном тазу.
— Дом сохранился?
— Да. Папа не продавал. Ты не хотела.
Я. Та я, которую я не помню.
— Тогда я поеду туда.
***
Павел отвёз меня через два дня. Четыре часа от города. Дорога становилась хуже с каждым километром — сначала трасса, потом областная дорога, потом просёлок.
Он молчал почти всю дорогу. Я тоже. О чём говорить с человеком, которого любила двадцать лет, но не помнишь ни одного дня этой любви?
Перед поворотом на деревню он остановил машину. Заглушил мотор. Сидел, глядя на руль.
— Я буду звонить, — сказал он. — Каждый день. Если ты не против.
— Не против.
— И приезжать. На выходных. Если ты...
— Хорошо.
Он повернулся ко мне. Лицо усталое. Залысина на макушке — я заметила, что он трогает её, когда нервничает. Жест, который я выучила за две недели. Новый жест. Не из памяти.
— Лена. Я понимаю, что ты... что для тебя я чужой. Но я подожду. Сколько нужно.
Я не знала, что сказать. Этот человек любит женщину, которой я была. И ждёт, что она вернётся. А я — я не знаю, кто я. Не та, двадцатидвухлетняя. И не та, сорокадвухлетняя. Кто-то между. Или вообще никто.
— Спасибо, — сказала я. — За всё.
Он довёз меня до дома. Занёс чемодан. Постоял на пороге, как гость.
— Позвони, если что-то нужно.
— Позвоню.
Он уехал. Я смотрела, как машина скрывается за поворотом. Потом повернулась к дому.
Деревянный. Старый. Краска на наличниках облупилась. Крыльцо просело с одной стороны. Но я знала этот дом. Помнила. Ступенька скрипит, третья снизу. Дверь нужно приподнять, чтобы открылась. Ручка холодная, медная, с выбитым узором.
Я вошла.
Запах. Сухое дерево, пыль, что-то травяное. Бабушка сушила мяту и зверобой на чердаке. Видимо, до сих пор пахнет.
Комнаты маленькие, потолки низкие. Печка в углу — белёная, с трещинами. Я помнила, как зимой она гудела, и я сидела рядом, прислонившись спиной к тёплому боку.
Кухня. Деревянный стол со следами ножа — бабушка резала на нём всё, прямо на столешнице. Занавески в клетку. Банки с вареньем на полке — кто-то поставил новые, этикетки свежие.
Я остановилась у окна. За ним — двор. Яблоня. Колодец с воротом. Скамейка у забора.
Всё это я помнила. Всё это было моим.
Плечи опустились сами. Дыхание стало ровнее. Я не замечала, как напряжена была все эти недели, пока не отпустило.
Дом бабушки. Единственное место, которое я узнаю.
***
Первую ночь я спала плохо. Просыпалась, смотрела в темноту, не понимала, где нахожусь. Потом вспоминала — деревня, дом, я сбежала.
Утром вышла во двор. Март. Снег почти сошёл, только в тени, под забором, лежали грязные островки. Яблоня голая, ветки чёрные на фоне серого неба.
У калитки стояла женщина. Старая. Лет семьдесят, может, больше. Руки узловатые, в пятнах. В одной руке — корзина.
— Ты Ленка? — спросила она.
— Да.
— Тамара Ивановна. Соседка. Помнишь?
Я посмотрела на неё. Лицо знакомое. Что-то шевельнулось в памяти — далёкое, нечёткое.
— Кажется... — я замялась.
— Училка я была. Русский и литература. Ты у меня училась, в седьмом классе. Потом я на пенсию, а ты в город уехала.
Русский и литература. Седьмой класс. Это было. Это я помню. Не лицо, не голос, но факт — да, была учительница, строгая, требовала учить стихи наизусть.
— Помню, — сказала я. — Здравствуйте.
— Вот. — Она протянула корзину. — Яблоки. Прошлогодние, из погреба. Но хорошие ещё.
Я взяла корзину. Тяжёлая. Яблоки жёлтые, с коричневыми боками.
— Спасибо.
— Приходи чай пить. Как обживёшься. — Она посмотрела на меня внимательно. — Слышала, что с тобой случилось. Тяжело, небось.
Я не знала, что ответить. Тяжело? Наверное. Или нет. Я не понимала, что чувствую. Всё было притуплено, как через толстое стекло.
— Справлюсь.
— Это да. Ленка всегда справлялась.
Она ушла. Я стояла с корзиной и думала — Ленка всегда справлялась. Та Ленка. Не я.
***
Дни потянулись медленно. Я убирала дом. Мыла полы, протирала пыль, стирала занавески. Простая работа, понятная. Руки делают — голова молчит.
Павел звонил каждый вечер. Рассказывал о работе, о погоде, о том, что Костя сдал контрольную по физике. Я слушала. Отвечала односложно. Он не обижался. Или не показывал.
На пятый день я полезла на чердак.
Пыльные коробки. Старые вещи. Запах сухих трав — бабушкина мята до сих пор висела пучками под стропилами.
Я открывала коробки одну за другой. Старые журналы. Ёлочные игрушки. Платья, которые бабушка хранила с молодости.
В углу — картонная коробка из-под обуви. Надпись выцветшим маркером: «Лена».
Я открыла.
Фотографии. Много. Чёрно-белые и цветные. Я в них — маленькая, потом школьница, потом — взрослая. Та самая граница, где моя память обрывается.
Вот я. Двадцать два года. Короткая стрижка, широкая улыбка. Стою у этого дома, на крыльце. В руках — сумка. Уезжаю в город. Бабушка сняла на прощание.
Я помнила этот момент. Помнила, как она сказала: «Не забывай приезжать». Помнила, что ответила: «Конечно, ба. Каждый месяц».
Каждый месяц. Интересно, приезжала ли? Та другая я, которая прожила двадцать лет, о которых я ничего не знаю.
Я сидела на чердаке, перебирала фотографии. Вот я с какими-то людьми — не узнаю никого. Вот я на море — загорелая, смеюсь. Вот я с ребёнком на руках. Маленькая девочка, родинка на щеке уже заметна. Даша.
Моя дочь. Которую я держала на руках. Которую растила. Которую не помню.
Что-то царапнуло внутри. Не боль. Что-то другое. Пустота, которая осознала себя пустотой.
Я положила фотографии обратно. Закрыла коробку. Спустилась вниз.
Вечером долго смотрела в окно. Темнело рано. Яблоня во дворе чернела на фоне сумерек. Голые ветки, узловатые, как руки Тамары Ивановны.
Руки.
Я посмотрела на свои руки. Сорокадвухлетние. Морщинки, сухая кожа, короткие ногти. Я не помнила, когда они стали такими. Для меня они всё ещё должны были быть молодыми, гладкими, двадцатидвухлетними.
Но они помнят. Эти руки помнят двадцать лет, которых нет в моей голове. Они работали, готовили, обнимали детей, держали ножницы.
Ножницы.
Я стилист. Так говорили врачи, так говорил Павел. У меня был свой салон. Клиенты. Двадцать лет работы с волосами.
Я посмотрела на свои руки и попыталась вспомнить, как это — держать ножницы. Как металл ложится в ладонь. Как кольца обхватывают пальцы.
Ничего. Пустота.
***
Через неделю Тамара Ивановна пришла снова. Стояла у калитки, как в первый раз.
— Ленка! Зайди ко мне, а?
— Что-то случилось?
— Да голова болит от этих волос. Отросли, лезут в глаза. А до города не доеду, ноги не те.
Я вышла к ней. Посмотрела. Седые волосы, жёсткие, давно не стрижены. Форма лица — овал, мягкие черты. Подошла бы короткая стрижка. Классическое каре или пикси.
Откуда я это знаю? Не помню, чтобы думала об этом раньше. Не помню, чтобы училась определять формы лиц. Но смотрю на Тамару Ивановну — и вижу.
— У меня нет инструментов, — сказала я.
— У меня есть ножницы. Обычные.
Обычные ножницы. Не парикмахерские. Но я уже шла за ней, к её дому, через две калитки.
Дом Тамары Ивановны похож на бабушкин. Такой же старый, такой же запах дерева и сухих трав. Она усадила меня на кухне, принесла ножницы. Большие, канцелярские. И расчёску — пластиковую, с редкими зубьями.
— Вот. Делай что хочешь. Хуже не будет.
Я взяла ножницы.
И руки — мои руки, сорокадвухлетние, чужие — вдруг стали своими. Пальцы сами нашли правильный хват. Большой палец в одно кольцо, безымянный в другое. Указательный на упоре, придерживает. Так.
Я подняла прядь. Расчесала. Посмотрела.
Волос жёсткий, с хорошей текстурой. Седина красивая, серебристая. Можно оставить длину до подбородка. Убрать объём сзади. Открыть шею.
Я стригла.
Не думала. Руки делали сами. Прядь за прядью. Ножницы тупые, неудобные, но руки знали, как компенсировать. Мелкие движения, осторожные срезы.
Тамара Ивановна сидела молча. Смотрела в окно. Доверяла.
Когда я закончила, она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Долго смотрела.
— Ну ты даёшь, — сказала она. — Как в журнале.
Я стояла с ножницами в руках. Смотрела на свои пальцы. На металл, который они держали.
Руки помнят. Мышцы помнят. Где-то внутри меня живёт женщина, которая двадцать лет стригла людей. И она не ушла. Она спряталась в теле. В движениях, которые тело выучило так крепко, что никакая травма не стёрла.
— Откуда это? — спросила я вслух. — Откуда я знаю, как это делать?
Тамара Ивановна обернулась.
— Ты же стилист, Ленка. Двадцать лет.
— Я не помню.
— А руки помнят. — Она подошла, посмотрела на меня снизу вверх. Маленькая, сухонькая. — Знаешь, память — она не только в голове. Она везде. В руках, в ногах, в сердце. Голова может забыть, а тело — нет.
Я смотрела на неё. Потом на свои руки. Потом снова на неё.
— Спасибо, — сказала я.
— Это тебе спасибо. Теперь как человек выгляжу.
Я шла домой через двор. Вечерело. Яблоня темнела на фоне неба. На ветках — первые почки. Незаметные, маленькие. Но они были.
На кухне я села за стол. Положила ладони на столешницу. Смотрела на них.
Эти руки работали двадцать лет. Держали ножницы тысячи раз. Знали, как подступиться к любым волосам. Они — часть той меня, которую я потеряла.
Но они здесь. Со мной. В этом теле, которое помнит больше, чем мой разум.
Где-то внутри меня — она. Та женщина. Сорок два года, муж, дети, салон. Она не исчезла. Она просто спряталась. В руках, которые режут. В глазах, которые видят формы. В мышцах, которые знают движения.
Может быть, она вернётся. Может быть, нет. Но она — часть меня. Была и есть.
Я сидела на кухне до темноты. Смотрела на свои руки.
И впервые за все эти недели почувствовала что-то кроме пустоты.
***
Ночью позвонил Павел. Я рассказала про Тамару Ивановну. Про ножницы. Про то, как руки всё сделали сами.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Ты всегда так работала. Как будто руки сами знают. Я смотрел иногда, приходил в салон. Ты не думала, когда стригла. Просто делала.
— Не помню.
— Знаю. Но это... это хорошо, Лена. Это значит — что-то осталось.
Что-то осталось. Да. Но что именно? Навыки — или что-то большее?
— Костя как? — спросила я.
— Нормально. Закрылся в комнате. Учится. Играет.
— Он... он не звонит.
— Он боится. — Павел помолчал. — Ему тяжело. Ты для него... ты была всем. А теперь ты смотришь на него — и он видит, что не узнаёшь.
Мальчик с худыми плечами. Динозаврик в руке. Я помнила, как он стоял у кровати, как ждал, что я скажу «сынок». Я не сказала.
— Я не могу притворяться, — сказала я.
— Знаю. Он тоже знает. Просто... ему нужно время.
Время. Всем нужно время. Мне — чтобы понять, кто я. Павлу — чтобы дождаться. Косте — чтобы смириться.
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной ночи, Лена.
Я положила трубку. Долго лежала в темноте. За окном — тишина. Деревенская тишина, густая, плотная. Не как в городе.
Здесь я дышала. Здесь я могла быть никем. Не женой, которая не узнаёт мужа. Не матерью, которая не помнит детей. Просто — человеком. Женщиной, которая приехала в дом своего детства.
Это было хорошо.
Это было единственное, что пока было хорошо.
***
Март заканчивался. Дни стали длиннее. Снег сошёл полностью. Яблоня во дворе покрылась мелкими листьями — зелёными, нежными, новыми.
Я привыкала к дому. К его скрипам, запахам, ритму. Вставала рано. Пила чай на кухне, глядя в окно. Работала по дому. Гуляла по деревне. Заходила к Тамаре Ивановне — пить чай, разговаривать о погоде и соседях.
Она рассказывала о деревне. Кто умер, кто уехал, кто остался. Фёдор Степанович — сторож, живёт через три дома, одинокий, молчаливый. Семья Горюновых — пятеро детей, держат коз. Михалёвы — уехали в город, дом продали москвичам под дачу.
Я слушала. Имена ничего не значили. Но постепенно деревня обретала структуру. Люди, дома, связи между ними.
Однажды Тамара Ивановна спросила:
— А ты навсегда сюда? Или как?
Я не знала, что ответить.
— Пока, — сказала я. — Пока — здесь.
— А семья?
— Они в городе.
— Ждут?
— Наверное.
Она посмотрела на меня. Глаза острые, учительские. Видят больше, чем хотелось бы.
— Ты не торопись, — сказала она. — С такими вещами торопиться нельзя. Себя сначала найди. Потом — остальных.
Себя найти. Как будто я потерялась. Но так и было. Я потерялась где-то между двадцатью двумя и сорока двумя. И теперь — искала.
***
В последний день марта я снова полезла на чердак. Достала коробку с фотографиями. Села у слухового окна, в полосе пыльного света.
Перебирала снимки один за другим. Смотрела на женщину, которой была.
Вот она — я — на какой-то вечеринке. Яркое платье, укладка волнами. Смеётся. Рядом — люди, тоже смеются. Друзья? Коллеги? Не знаю.
Вот она — я — в салоне. Стоит у кресла, в руках ножницы. Фартук, сосредоточенный взгляд. Работает.
Вот она — я — с Костей. Ему лет шесть или семь. Он прижимается к ней. Она обнимает его. В руке у мальчика — динозаврик. Тот самый. Зелёный, с целым хвостом.
Я смотрела на эту фотографию долго. На мальчика. На динозаврика. На женщину, которая обнимала сына.
Она любила его. Это видно. По позе, по улыбке, по тому, как рука лежит на его плече. Она любила этого мальчика.
А я — не чувствую ничего.
Пустота. Та же пустота, что была в больнице, когда он сказал «мам».
Я положила фотографию обратно. Закрыла коробку. Долго сидела, глядя в пыльное окно.
Где-то за ним — небо. Серое, мартовское. Весна, которая вот-вот начнётся.
Я думала о руках, которые помнят. О мышцах, которые знают.
Может быть, любовь — тоже где-то там. Спрятанная. Замороженная. Ждущая.
Может быть, она вернётся.
Или нет.
Но я буду ждать. Здесь, в доме бабушки. Среди вещей, которые помню. Среди запахов, которые узнаю.
Буду учиться заново. Быть собой. Кем бы эта «собой» ни оказалась.
За окном — яблоня. Голые ветки с первыми листьями. Через месяц она зацветёт. Через полгода — даст яблоки.
Время.
У меня есть время.
***
Вечером я сидела на веранде. Закат. Небо розовое, золотое, потом — синее. Звёзды, одна за другой.
Я думала о Косте. О динозаврике в его руке. О том, как он смотрел на меня и ждал.
Я не смогла дать ему то, что он ждал. Но может быть — когда-нибудь — смогу дать что-то другое.
Не память. Память, может, не вернётся никогда.
Но руки помнят. Тело помнит.
Может быть, если он приедет — я смогу. Не узнать. Но — научиться. Узнать заново. Построить что-то новое. На месте того, что разрушилось.
Я смотрела на звёзды и думала — где-то там, в городе, мальчик с худыми плечами тоже смотрит в небо. И держит динозаврика. И ждёт.
Может быть, когда-нибудь — он приедет.
И я буду готова.
---
Глава 2. Сентябрь
Шесть месяцев.
Я считала не днями — сезонами. Весна пришла и ушла. Яблоня зацвела белым, осыпалась, завязала плоды. Лето — долгое, жаркое, пыльное. Теперь — осень. Сентябрь. Первые жёлтые листья на тропинке к калитке.
За эти месяцы я научилась многому.
Топить печку. Носить воду из колодца. Полоть грядки — Тамара Ивановна выделила мне кусок огорода, сказала: «Всё равно не дойду, а земля пустовать не должна». Я посадила помидоры, огурцы, укроп. Что-то выросло. Что-то сгнило. Но сам процесс — руки в земле, пот на лбу, запах травы — успокаивал.
Павел приезжал каждые две недели. Привозил продукты, чинил что-то по дому, оставался на ночь. Мы почти не разговаривали. Но молчание перестало быть тяжёлым. Стало другим — тихим, привычным.
Он не требовал. Не ждал. Просто был рядом.
Даша звонила раз в неделю. Рассказывала об учёбе, о подругах, о парне, с которым начала встречаться. Я слушала. Задавала вопросы. Голос дочери стал знакомым, хотя лицо по-прежнему оставалось чужим.
Костя не звонил. Не приезжал. Павел говорил — занят, школа, друзья. Я не верила. Но не настаивала.
И вот — сентябрь. Первое утро. Я сидела на веранде с чашкой чая. Смотрела на яблоню — ветки гнутся под тяжестью плодов. Красные, жёлтые, полосатые. Пора собирать.
У калитки остановилась машина.
Не Павла — его я узнавала по звуку мотора. Другая. Такси, городские номера.
Дверь открылась. Вышел мальчик. Подросток. Худые плечи, волосы лезут в глаза. Рюкзак на одном плече.
Костя.
Он стоял у калитки, смотрел на дом. На меня. Руки в карманах. Лицо — закрытое, осторожное.
Я поставила чашку. Встала. Спустилась с веранды.
Мы стояли друг напротив друга. Калитка между нами — старая, деревянная, выцветшая.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Я... — Он замялся. — Я не предупредил. Просто приехал.
— Вижу.
Молчание. Долгое, неловкое. Я не знала, что сказать. Он — тоже.
— Входи, — сказала я наконец. — Чай будешь?
Он кивнул. Открыл калитку. Прошёл мимо меня — я почувствовала запах. Подростковый, немытые волосы и какой-то дезодорант. Незнакомый запах.
Мой сын. Которого я не узнаю.
***
На кухне он сел за стол. Смотрел по сторонам — на занавески, на банки с вареньем, на печку в углу.
— Здесь ничего не изменилось, — сказал он. — С тех пор, как я был маленький.
— Ты был здесь?
— Пару раз. С тобой и папой. Давно.
Я поставила перед ним чашку. Налила чай.
Он сидел, обхватив чашку ладонями. Не пил. Просто держал.
— Папа не знает, что я здесь, — сказал он. — Я сказал — к другу. На выходные.
— Понятно.
— Ты скажешь ему?
— Это твоё решение.
Он посмотрел на меня. Глаза — карие, с жёлтыми крапинками у зрачка. Я не помнила эти глаза. Но они были похожи на мои. Те, что я видела в зеркале.
— Ты совсем меня не помнишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Нет.
— Ничего?
— Ничего.
Он отвёл взгляд. Смотрел в окно. На яблоню, на двор.
— Мне Даша сказала, — сказал он. — Что ты здесь живёшь. Одна. Уже полгода.
— Да.
— И что... что тебе здесь лучше. Чем с нами.
Что-то царапнуло внутри. То же чувство, что на чердаке, с фотографиями. Пустота, которая знает, что должна быть чем-то другим.
— Мне здесь... понятнее, — сказала я. — Я помню это место. Помню, какой была. А в городе — всё чужое.
— Мы чужие.
— Да.
Он закрыл глаза. На секунду. Две. Потом открыл.
— Я думал, ты притворяешься, — сказал он тихо. — Сначала. Думал — может, тебе просто надоело. Мы надоели. И ты нашла повод уйти.
— Костя...
— Я знаю, что это не так. — Он перебил. — Теперь знаю. Но тогда... тогда я злился. Очень.
Я молчала. Что я могла сказать? Что мне жаль? Мне было жаль. Но жалость не вернёт память. Не сделает его лицо знакомым. Не заставит моё тело вспомнить, как обнимать его.
— Зачем ты приехал? — спросила я.
Он полез в карман. Достал что-то маленькое, зелёное. Положил на стол.
Динозаврик. С отколотым хвостом.
— Ты подарила его мне, — сказал он. — Когда мне было пять. Сказала, что он будет меня защищать.
Я смотрела на игрушку. Пластиковая, дешёвая. Зелёная краска облезла местами. Хвост — неровный скол.
— Не помню, — сказала я.
— Знаю. — Он вздохнул. — Но я помню. Помню, как ты принесла его из магазина. Помню, как мы вместе придумали ему имя. Рекс. Потому что тираннозавр рекс.
Рекс. Динозаврик Рекс. Ничего. Пустота.
Но игрушка лежала на столе. Маленькая, потёртая, любимая. Доказательство.
— Почему ты привёз его? — спросила я.
— Не знаю. — Он пожал плечами. Худые, подростковые. — Хотел, чтобы ты увидела. Хотел... — Он замолчал.
— Что хотел?
— Хотел понять. — Он поднял на меня глаза. — Понять, есть ли там ещё. Внутри тебя. Хоть что-то.
Хоть что-то. От той женщины, которая купила ему динозаврика. Которая обнимала его на фотографии. Которая была его мамой.
Я не знала, что ответить.
— Я не знаю, — сказала я честно. — Правда не знаю.
Он кивнул. Взял динозаврика. Повертел в пальцах.
— Можно я останусь? — спросил он. — На несколько дней. Если ты не против.
Несколько дней. С мальчиком, которого я не помню. Который — мой сын.
— Оставайся, — сказала я.
***
Первые дни были странными.
Он бродил по дому, по двору. Молчаливый, закрытый. Я занималась своими делами — собирала яблоки, носила воду, готовила. Он не предлагал помочь. Я не просила.
Мы ели вместе. Завтрак, обед, ужин. Сидели за столом, друг напротив друга. Говорили мало.
— Вкусно, — сказал он однажды про суп.
— Спасибо.
И всё.
На третий день я вышла утром на веранду — он сидел на скамейке у яблони. Смотрел на дерево. Под ногами — опавшие яблоки, жёлтые и красные, в рыжих листьях.
Я подошла. Села рядом.
— Красиво здесь, — сказал он.
— Да.
— Я понимаю, почему ты осталась.
Я молчала. Смотрела на яблоню вместе с ним. На ветки, на листья, на плоды.
— В городе — шум, — сказал он. — Машины, люди, всё время что-то происходит. А здесь — тихо. Можно думать.
— Ты много думаешь?
— Сейчас — да. — Он помолчал. — Раньше — нет. Раньше просто злился.
Я повернулась к нему. Он смотрел на свои руки. Худые, с длинными пальцами. Ногти обгрызены.
— На меня? — спросила я.
— На всех. На тебя, на папу, на врачей. На себя. — Он поднял голову. — Думал — если бы я был лучше, ты бы не забыла. Глупо, да?
Глупо? Нет. По-детски. Больно.
— Память не работает так, — сказала я. — Это не награда и не наказание. Просто... повреждение.
— Я знаю. Теперь знаю.
Мы сидели молча. Ветер шевелил листья яблони. Где-то далеко — лай собаки, глухой, ленивый.
— Расскажи мне, — сказала я вдруг.
— Что?
— Что-нибудь. Про раньше. Про нас.
Он посмотрел на меня. Удивлённо. Потом — с чем-то другим. Надеждой?
— Что именно?
— Что хочешь. То, что помнишь.
Он задумался. Потом начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова.
— Ты всегда просыпалась рано. Раньше всех. Когда я вставал — ты уже была на кухне. Пила кофе. Одну чашку, чёрный, без сахара. Говорила, что это единственный способ проснуться.
Кофе. Чёрный. Без сахара. Я сейчас пью чай. Не помню, когда перестала любить кофе. Или — никогда не любила?
— По утрам в субботу ты делала блины, — продолжал он. — Тонкие, с дырочками. Я любил их со сметаной, Дашка — с вареньем. Ты — просто так, без ничего.
Блины. Я не делала блины с тех пор, как приехала в деревню. Не думала о них.
— Когда я болел — ты сидела рядом. Всю ночь. Читала вслух. Сказки, когда был маленький. Потом — книги. Последняя была... — Он нахмурился. — Какая-то про драконов. Я не помню название. Но помню, как ты читала. Голос у тебя менялся. Разные персонажи — разные голоса.
Я слушала. Пыталась представить себя — ту себя — читающую вслух, меняющую голоса. Не получалось. Пустота.
Но он говорил. И его слова — маленькие кусочки. Кусочки женщины, которой я была. Которую потеряла.
— А динозаврик? — спросила я. — Расскажи про него.
Он улыбнулся. Впервые за все дни.
— Рекс. Ты купила его в магазине игрушек. Мне было пять. Мы шли из садика, и я увидел его в витрине. Маленький, зелёный. Я остановился. Смотрел. Ты спросила — хочешь? Я кивнул. И ты купила.
Простая история. Обычная. Мама покупает сыну игрушку.
— Потом ты сказала — он будет тебя защищать. От монстров под кроватью. Я боялся темноты тогда. И ты сказала — Рекс справится. Он же тираннозавр. Самый сильный.
Я смотрела на его руки. Он держал динозаврика. Крутил в пальцах.
— Я спал с ним каждую ночь. Лет до десяти, наверное. Потом — перестал. Но не выбросил. Держал на полке. А когда ты... когда ты попала в аварию — я забрал его. Носил с собой. Везде.
Талисман. Связь с матерью, которая забыла.
— Хвост отвалился, когда мне было семь, — сказал он. — Я уронил его. Плакал. Ты сказала — ничего, Рекс теперь ветеран. У настоящих героев есть шрамы.
У настоящих героев есть шрамы.
Слова, которые я сказала. Не помню, но — сказала. Они где-то внутри. Спрятанные.
— Можно? — Я протянула руку.
Он отдал динозаврика. Я взяла его. Маленький, потёртый, тёплый от его ладони.
Смотрела на зелёный пластик. На скол хвоста. На стёртые лапки.
Ничего. Пустота. Но — другая. Не холодная. Тёплая пустота. Пустота, которая хочет чем-то заполниться.
— Спасибо, — сказала я. — Что рассказал.
— Ты хочешь ещё?
— Да. Потом. Если ты не против.
— Не против.
Он сидел рядом. Мой сын. Которого я не помню. Но который — помнит меня.
***
На пятый день он показал мне видео.
Мы сидели на кухне после ужина. Он достал телефон, повозился с ним, протянул мне.
— Вот, — сказал. — Смотри.
На экране — женщина. Тёмные волосы, седая прядь у виска. Смеётся. Стоит у плиты, переворачивает что-то на сковороде. Блины. Тонкие, с дырочками.
— С Новым годом! — говорит она в камеру. И машет рукой. Лопатка в другой руке, капля теста на фартуке.
Я смотрела на неё. На себя. Чужую женщину с моим лицом.
— Это было... когда? — спросила я.
— Два года назад. Новый год.
Два года. Я не помню этот Новый год. Не помню эту кухню — другую, городскую, с островом и вытяжкой. Не помню этот фартук.
На видео — я — поворачивается. Кто-то за кадром говорит что-то, не разобрать. Она смеётся. Снова машет рукой.
— Хватит снимать! — говорит. — Иди лучше помогай.
Видео обрывается.
Я сидела, смотрела на погасший экран.
— Это ты снимал?
— Да.
— Зачем?
Он пожал плечами.
— Просто. Хотел запомнить.
Запомнить. Он хотел запомнить. А я — забыла.
— Есть ещё?
— Много. Хочешь посмотреть?
— Да.
Он листал телефон. Показывал. Короткие видео, длинные. Я на пляже, в машине, в парке. Я с Дашей, с Павлом, с кем-то незнакомым. Я работаю — стою у кресла, в руках ножницы.
На одном видео — я стригу Костю. Ему лет тринадцать, может, четырнадцать. Он сидит перед зеркалом, капризничает.
— Не так коротко! — говорит он.
— Терпи, — отвечаю я. — Ты же хотел как у блогера этого.
— Не как у него! Просто похоже!
— Вот и будет похоже.
Я смотрела на свои руки на экране. Как они держат ножницы. Как двигаются — точно, уверенно. Так же, как двигались, когда я стригла Тамару Ивановну.
— Ты меня всегда стригла, — сказал Костя. — С детства. В салон не ходил.
— Всегда?
— Ну... почти. Пару раз ходил, когда ты болела. Но потом — только ты.
Я посмотрела на него. На его волосы. Лезут в глаза. Затылок отрос криво — видно, сам ровнял. Или парикмахер, который не знает его.
— Тебе нужно подстричься, — сказала я.
Он поднял голову.
— Что?
— Волосы. Давно не стрижен.
Он провёл рукой по голове. Смущённо.
— Ну... да. Не хотел в салон. Папа говорил — сходи. Я...
Он не договорил. Но я поняла.
— Хочешь, я подстригу?
Он смотрел на меня. Долго. Молча.
— Ты... — Голос охрип. — Ты серьёзно?
— Да.
Он кивнул. Быстро, коротко. Как будто боялся, что передумаю.
— Хочу.
***
Я усадила его на табуретку посреди кухни. Нашла ножницы — те же, которыми стригла Тамару Ивановну. Накинула ему на плечи полотенце.
Он сидел неподвижно. Смотрел прямо перед собой.
Я встала за его спиной. Смотрела на его волосы. Тёмные, густые, с завитками на затылке. Знакомые руки — мои руки — уже знали, что делать. Видели форму головы, линии роста, текстуру.
Взяла прядь. Расчесала.
Руки вспомнили.
Первый срез — осторожный, примерочный. Потом — увереннее. Прядь за прядью. Ножницы щёлкают, волосы падают на полотенце, на пол.
Я не думала. Просто делала. Руки работали сами — двадцать лет опыта, спрятанные в мышцах.
Костя сидел молча. Не двигался. Только дышал — ровно, глубоко.
Я стригла его затылок, виски, макушку. Выравнивала, филировала. Обходила его, смотрела спереди, сбоку, снова сзади.
Форма лица — овальная, как у меня. Хороший лоб. Подойдёт чёлка, но короткая, текстурная.
— Закрой глаза, — сказала я.
Он закрыл. Я стригла чёлку. Мелкие движения, точные срезы.
Когда закончила — отступила на шаг. Посмотрела.
Хорошо. Ровно. Правильно.
— Готово, — сказала я.
Он открыл глаза. Встал. Подошёл к зеркалу в прихожей.
Смотрел долго. Трогал волосы. Поворачивался.
— Как раньше, — сказал он тихо. — Точно как раньше.
Я стояла в дверях. Смотрела на него. На мальчика, которого постригла. Моего сына.
Руки помнят. Тело помнит. Где-то внутри — та женщина, которая стригла его с детства. Она не ушла. Она здесь.
— Спасибо, — сказал он.
Голос дрогнул. Он не повернулся. Стоял, смотрел в зеркало.
Я подошла. Встала рядом. В зеркале — двое. Он и я. Сын и мать, которая его не помнит.
— Не за что, — сказала я.
Он повернулся ко мне. Глаза — мокрые. Он не плакал, но близко к этому.
— Мам, — сказал он. — Я... я скучал.
Мам. Это слово снова было направлено ко мне. И в этот раз — что-то сдвинулось. Не память. Не узнавание. Что-то другое. Тёплое.
Я не знала, что делать. Как реагировать.
Руки — мои руки, которые помнят — сами потянулись к нему. Обняли. Неловко, осторожно.
Он замер. На секунду. Потом — обнял в ответ. Крепко.
Мы стояли так. В прихожей. У зеркала. Мать и сын.
Я не помнила его. Не узнавала. Но тело — тело знало. Как обнимать. Как держать. Как быть рядом.
Может быть, этого — достаточно.
***
На седьмой день мы сидели на веранде. Вечер. Закат — рыжий, золотой, красный. Яблоня темнеет на фоне неба.
Динозаврик лежал на перилах. Зелёный, с отколотым хвостом.
— Завтра мне ехать, — сказал Костя. — Папа звонил. Школа.
— Понятно.
— Я приеду ещё. Если можно.
— Можно.
Он смотрел на закат. Я — на него. На его профиль, на новую стрижку, на худые плечи.
— Ты изменилась, — сказал он. — С весны. Папа говорил — но я не верил. А теперь — вижу.
— Как изменилась?
— Спокойнее стала. Раньше ты всегда куда-то торопилась. Всё время что-то делала. А теперь — нет.
Торопилась. Делала. Та женщина, которой я была. Я не помню эту спешку. Но верю ему.
— Здесь некуда торопиться, — сказала я.
— Может, это хорошо.
— Может.
Молчание. Долгое, но не тяжёлое. Мы научились молчать вместе за эти дни. Сидеть рядом, не разговаривая. Быть.
— Я хочу оставить его тебе, — сказал он вдруг.
— Кого?
— Рекса. — Он взял динозаврика. Повертел в пальцах. — Хочу, чтобы он остался здесь.
— Почему?
Он не ответил сразу. Смотрел на игрушку.
— Ты сказала — он защищает, — сказал он наконец. — Пусть теперь защищает тебя.
Защищает. Маленький пластиковый динозаврик.
— Костя, это твоё...
— Знаю. — Он положил динозаврика на перила. Между нами. — Но я уже не маленький. Мне не нужен защитник. А тебе... — Он посмотрел на меня. — Тебе пусть будет что-то. От меня. Чтобы помнила.
Чтобы помнила. Я не могу помнить. Но — могу держать. Смотреть. Знать.
— Спасибо, — сказала я.
— Это не подарок. — Он отвёл глаза. — Это... как залог. Я вернусь за ним. Когда-нибудь.
Залог. Обещание.
— Хорошо, — сказала я. — Я сохраню.
Мы сидели до темноты. Смотрели на звёзды. Динозаврик лежал на перилах — зелёный, маленький, потёртый.
***
Утром он уехал. Такси забрало его рано, когда солнце ещё не встало над деревьями.
Мы стояли у калитки. Рюкзак на его плече. Такси ждёт.
— Позвони, когда доберёшься, — сказала я.
— Позвоню.
— И... папе скажи. Что был здесь. Не ври.
— Скажу.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом — шагнул вперёд. Обнял.
— Пока, мам.
— Пока.
Он отстранился. Сел в машину. Помахал рукой.
Такси уехало. Пыль на дороге осела медленно.
Я стояла у калитки. Смотрела вслед.
Потом — повернулась. Пошла в дом.
На подоконнике в кухне — динозаврик. Зелёный, с отколотым хвостом. Костя положил его туда вчера вечером.
Я села за стол. Смотрела на игрушку.
Маленькая. Потёртая. Любимая.
Память — это не только то, что в голове. Она в вещах, которые нам оставляют. В руках, которые помнят. В людях, которые приезжают, хотя мы их не узнаём.
Костя оставил мне динозаврика. Часть себя. Часть нас — тех нас, которых я не помню.
Я взяла его в руки. Повертела. Пластик тёплый — от солнца, которое бьёт в окно.
— Рекс, — сказала я вслух. — Тираннозавр Рекс.
Имя, которое мы придумали вместе. Когда-то. В другой жизни.
Я не помню тот момент. Но теперь — знаю о нём. И это — что-то.
Не память. Но — связь.
***
Позже, днём, я вышла во двор. Яблоня стояла в золотых листьях. Плоды почти все собраны — остались только высоко, на верхних ветках.
Тамара Ивановна шла от своего дома. Медленно, с палочкой. Подошла к забору.
— Уехал? — спросила она.
— Уехал.
— Хороший парень. Молчаливый, правда. Но хороший.
— Да.
Она смотрела на меня. Глаза острые, учительские.
— Лучше стало? — спросила она. — После того, как он побыл.
Я думала над ответом.
— По-другому, — сказала я наконец. — Не лучше. Не хуже. По-другому.
— Это и есть лучше, — сказала она. — Когда что-то меняется — это уже хорошо. Значит, живёшь.
Живёшь. Да. Живу.
Она ушла. Я осталась во дворе. Смотрела на яблоню, на небо, на жёлтые листья под ногами.
Осень. Прошло полгода с тех пор, как я проснулась без памяти. Полгода — новая жизнь. Пустая, чистая. Как лист, на котором ничего не написано.
Но теперь — что-то появляется. Новые линии. Новые слова. Стрижка для соседки. Дни с сыном. Динозаврик на подоконнике.
Это не память. Это — новое. Построенное на месте того, что разрушилось.
Может быть, этого — достаточно.
***
Вечером я сидела на веранде. Закат. Звёзды. Тишина.
Динозаврик — на перилах, рядом со мной. Я взяла его в руки.
Рекс. Маленький защитник. С отколотым хвостом — шрам, как у настоящего героя.
Костя приедет снова. Он сказал — вернусь за ним. За динозавриком. За связью с матерью, которую строит заново.
Даша звонила сегодня. Долго разговаривали. Она рассказывала про учёбу, про парня, про планы на будущее. Голос — знакомый уже. Не лицо, но голос.
Павел приедет в выходные. Привезёт продукты. Починит что-то. Будет рядом — молча, терпеливо.
Я не помню их. Двадцать лет — стёрты. Но они — помнят меня. И приезжают. И звонят. И ждут.
Может быть, память — это не только то, что в голове.
Может быть, она — в других. В тех, кто любит. Кто не отказывается. Кто строит заново то, что разрушилось.
Я смотрела на звёзды. Держала динозаврика.
Тишина. Покой. Осенняя ночь.
Где-то там, в городе, — мальчик с новой стрижкой засыпает в своей комнате. Девушка с родинкой на щеке готовится к экзамену. Мужчина с залысиной смотрит на фотографию — я на ней, улыбаюсь, не знаю, что скоро всё забуду.
Они ждут. Они помнят.
А я — учусь. Быть. Чувствовать. Строить.
Не на старом фундаменте. На новом. С динозавриком на подоконнике. С руками, которые помнят ножницы. С сыном, который оставил часть себя.
Завтра — новый день. Собирать яблоки. Топить печку. Жить.
Это — хорошо.
Это — достаточно.
Пока — достаточно.
***
Память может исчезнуть, но связь с близкими — нет.