Пелагея развешивала пеленки во дворе, когда к калитке подошла Ульяна. Она стояла, глядя на Пелагею, стоявшую к ней спиной. У крыльца стояла коляска, накрытая тюлевой накидкой. Оттуда послышался плач, и Пелагея, бросив очередную пеленку в таз, бросилась к коляске. Она стала качать коляску, взглянув в это время в сторону забора. Увидев Ульяну, она выпрямилась, глядя на нее. Старуха встретилась глазами с ней, проговорила:
- Разрешишь войти?
- Заходите, - коротко ответила Пелагея.
Ульяна, тяжело опираясь на палку, вошла во двор.
- Здравствуй, Полька!
- Здравствуйте, - ответила Пелагея, продолжая качать коляску.
- Пацан? – кивнула Ульяна.
- Сын.
- Табуретку вынеси, тяжело стоять мне.
Пелагея вынесла табуретку, поставила около крыльца. Ульяна тяжело села, вздохнув.
- Задышка замучила, - сказала Ульяна, - еле дошла.
Пелагея молчала, ждала, когда она скажет, зачем пришла.
- Не спрашиваю, как ты живешь, вижу, что хорошо. А я, - она приложила к глазам платок, - я живу плохо. Видно, Бог меня за тебя наказывает, Полька.
- Я не просила его, - усмехнулась Пелагея.
- А его не надо просить, он сам знает, кого наградить, кого наказать.
Она опять замолчала. Пелагея заметила, что Ульяна очень сдала: постарела, сгорбилась. Ей даже стало жалко старуху.
- Вы чего пришли-то? – не выдержала она.
- Я думала, не спросишь, - вздохнула Ульяна. – Гордая ты.
Пелагея молча пожала плечами.
- Не думай, не прощения просить пришла. Вон вырастишь сынов своих, поймешь тогда, какого счастья для них хочешь. А пришла я к тебе, чтоб на внука поглядеть. А то скоро помру, а внука так и не увижу.
Пелагея хотела сказать, что здесь нету ее внуков, но не стала дразнить старую несчастную женщину.
- Или не покажешь? Я пришла в воскресенье, потому что сегодня ясли не работают, значит, он дома.
- Да, Ванюшка дома, - ответила Пелагея, - только он спит. Я покормила его и уложила.
Ульяна молчала. Нужно было уходить, потому что на спящего мать не даст смотреть.
- А скоро он проснется? – беспомощно спросила она.
- Не знаю, он по-разному спит.
Ульяна развязала платок, концом стала обмахиваться.
- Только начало лета, а уже так жарко. Вынеси воды напиться.
- Может, квасу? Я сама делаю.
- Нет, воды вынеси.
Пелагея вошла в дом, вынесла кружку воды. Ульяна выпила, вернула кружку. Видно было, что она не хочет уходить. Пелагея снова стала развешивать постиранное. В это время из дома послышалось:
- Мама!
Дверь приоткрылась, и на пороге показался малыш в одной рубашонке. Потирая ручонками глаза, он вышел на крыльцо. Светлые кудрявые волосы его шевелились под слабым дуновением ветерка.
- Мама, - повторил Ванюшка голосом готового заплакать ребенка.
Пелагея бросилась к нему, боковым зрением заметив, как вздрогнула Ульяна, повернувшись всем телом к мальчику.
- Я уже наспался, - пролепетал малыш, - писать хочу.
Пелагея взяла его на руки, отнесла за веранду. Когда они вернулись, Ульяна встала с табуретки, сделала движение к ним.
- Внучок, - протянула она руки к нему, - прости, что папку твоего не пустила к тебе, - плачущим голосом начала она.
Пелагея вдруг громко и жёстко сказала:
- Уходите! У моего сына есть отец! А ваших внуков здесь нет!
Ульяна сгорбилась, взяла палку и направилась к калитке. Не дойдя до нее, остановилась.
- А я осталась совсем одна. Николай уехал и не пишет. Одно письмо прислал, что работает на стройке трактористом, зарабатывает хорошо, и больше не пишет. Вот так растишь детей, растишь, все отдаешь им, а они потом от тебя отворачиваются.
Пелагея облегченно вздохнула, вошла в дом, надела Ванюшке штанишки, сандалики, вывела во двор, дала ему ведерко, совочек и подвела к песочнице. А сама села на ту самую табуретку, на которой сидела Ульяна. Ей было жалко ее, но она понимала, что во всем, что с ней случилось, виновата сама.
Николай действительно работал на стройке, жил в общежитии. Строили ГЭС, стройка считалась комсомольской, поэтому молодежи было много. По вечерам собирались на площадке, где устраивали танцы, пели под гитару, а с утра снова рубили лес, возили огромные гранитные глыбы, готовили котлованы под новые дома. Общежитие было похоже на барак, но внутри было поделено на комнаты, в которых жили по шесть-восемь человек. Поначалу Николаю не понравилось все: и сугробы под самую крышу, и морозы, когда завести трактор можно только после особого разогрева, но потом, когда зима кончилась, он уже ко многому привык. Живущие с ним в комнате ребята говорили, что он правильно сделал, что приехал зимой: начал с самого трудного, и если выдержал, то весна и лето покажутся особенно радостными, если, конечно, не съедят комары. Однако Николай уезжать не собирался: не для того убегал из села, чтоб вернуться туда.
Поражала его и тайга: родившемуся в степи и прожившему там всю жизнь она казалась даже страшной сначала. Кто знает, где ее конец, как найти дорогу, если вокруг не видно ничего, кроме огромных деревьев, упиравшихся, казалось, в самое небо? Это ж не то, что в степи: во все стороны видно на десятки километров, все перед тобой, будто на столе. Правда, весной она поразила его обилием трав и цветов, буйством зелени. Особенно поразили его цветущие сосны и елки. Он даже не знал, что они тоже цветут.
Письма писать он не любил, да и как можно любить то, чего никогда не делал? Получив ответ матери, в котором были только упреки и жалобы, он решил больше не писать.
А Маша писала отцу почти каждый день. Она рассказывала в письмах обо всем: о городе, о том, как они с Виктором гуляли по парку, о соседях, о погоде, о новогоднем вечере, который был устроен в части, где служил Виктор, о том, как скучает по селу, по родным. Спрашивала о жизни в селе, о детях, передавала привет учителям. Писала она и Матрене, которая ждала ее писем так же, как и от сына. Только от него она получала одно в два-три месяца, а от Маши – два-три в неделю. Она складывала их в буфет, перечитывала по нескольку раз в день, сразу отвечала. У почтальона купила десяток конвертов сразу – чтоб был запас, не переставала хвалиться, какие письма пишет ей Маша!
Никому только Маша не писала о том, что очень скучает по работе, и когда начнет работать, пока не знает. Она была у заведующего гороно, спросила, в какой школе нужны учителя, ей ответили, что пока не нужны, но записали ее в большую книгу и сказали, что тут же сообщат, как только понадобится учитель начальных классов. Дело в том, что в городе был педучилище, и, конечно, каждый год молодые учительницы выходили замуж и оставались в городе, поэтому недостатка в педагогических кадрах не было. Но Маша не теряла надежды и ждала лета, когда кто-то переезжал с мужем у новому месту службы, кто-то уходил в декрет, кто-то – на пенсию...
Когда они получили телеграмму о том, что Пелагея родила мальчика, Виктор сказал, что им тоже пора обзаводиться детьми. Маша была не против, но сначала хотела начать работать, чтобы потом после декрета у нее уже было место работы, ведь с маленькими детьми не очень охотно берут. Но Виктор снова сказал, что когда появится ребенок, тем более не нужна будет работа, нужно будет воспитывать своего ребенка. Такие разговоры очень расстраивали Машу, она с завистью смотрела по утрам, как спешат на работу женщины, как многие из них ведут за руку детей, видимо, в детсад или в школу.