Слово «ипотека» звучало, как «на двадцать лет вперёд ты теперь чей-то должник». Но Ане с Мишей было не до эстетики: хотелось ребёнка, хотелось нормальной жизни, а не вечного «пока поживём у моих».
— Аня, ты понимаешь, что мы не молодеем? — Миша сказал это однажды вечером, когда они в очередной раз собирали чужой диван после того, как хозяйка «решила переставить». — Я хочу, чтобы у нас была своя кухня. Свой холодильник. Свой бардак.
Анна улыбнулась. Бардак она, честно говоря, не хотела. Но «своя кухня» — да. И ребёнка — да, до дрожи.
Так они и решили: берут квартиру в ипотеку. Не дворец. Обычную двушку. Главное — свою.
Проблема была в том, что рынок, как назло, будто сговорился: то цена космос, то документы мутные, то «у нас тут один собственник… ну, почти один». Анна уже начала ненавидеть слово «почти».
И тут риэлтор Оксана сказала, сияя:
— Есть вариант. Прямо ваш. Бабушка продаёт. Очень аккуратная, один собственник, квартира чистая, без хвостов. Она такая милая — вы влюбитесь.
Анна с Мишей поехали смотреть.
* * *
Зою Ивановну они увидели на пороге: маленькая, седая, в аккуратном халате, пахнет укропом и хозяйственным мылом. В квартире — занавески в цветочек, на стене ковёр (куда без него), на кухне — банки с компотом.
— Проходите, деточки, — сказала она. — Только обувь снимайте, полы мыла.
Анна прошлась по комнатам и вдруг поймала себя на дурацкой мысли: «Вот здесь может стоять детская кроватка». Ей стало одновременно радостно и страшно.
— А вы куда переезжаете? — спросил Миша.
— К сестре поближе. Она одна, болеет. Да и мне уже тяжело одной, — бабушка махнула рукой. — Тут лестницы, сумки, аптеки… А там первый этаж. И рынок рядом.
Бабушка выглядела адекватной. Не «в тумане», не «бедная беззащитная». Обычная пожилая женщина, которая устала тянуть жизнь на себе и хочет простоты.
Оксана была бодрая, как двигатель.
— Сделка через банк, ипотека, всё официально. Нотариус, аккредитив, регистрация, — тараторила она. — Я всё люблю делать чисто, как слеза.
Анна, как человек тревожный, попросила всё, что возможно: выписку из ЕГРН, справки, историю переходов, отсутствие долгов. Они проверили, что никто не прописан, кроме Зои Ивановны, и она готова выписаться до сделки. Даже попросили справки из диспансеров — бабушка сначала обиделась, но Оксана пошептала ей что-то на ухо, и та вздохнула:
— Сейчас такие времена… Ладно, деточка. Понимаю.
В день сделки Анна с Мишей сидели у нотариуса, как на экзамене. Нотариус — женщина с лицом «я видела всё» — задавала бабушке вопросы чётко и громко:
— Зоя Ивановна, вы понимаете, что продаёте квартиру?
— Понимаю.
— По своей воле?
— По своей.
— Деньги получаете по договору?
— Конечно. Я же не сумасшедшая.
Анна даже нервно хмыкнула. Бабушка посмотрела на неё и вдруг подмигнула:
— Не бойтесь, я сама бухгалтером была. Бумажки люблю.
Когда всё подписали, Анна вышла на улицу и почувствовала, как ноги становятся ватными. Миша обнял её так крепко, что у неё из глаз сами собой потекли слёзы.
— Всё, — выдохнул он. — У нас будет дом.
Анна кивнула, глотая ком в горле. Она уже видела в голове их будущую кухню. Детскую кружку с зайчиком. Коляску в коридоре. Всё — как будто жизнь наконец повернулась лицом.
Именно поэтому то, что случилось потом, ударило по ним как кувалдой.
* * *
Через три недели Анне позвонили с незнакомого номера.
— Анна Сергеевна? Это Пелагея Григорьевна, я дочь Зои Ивановны. Нам нужно срочно встретиться. По поводу вашей… сделки.
Слово «вашей» прозвучало так, будто сделка уже грязная.
Анна напряглась:
— Что случилось?
— Мама была под влиянием мошенников. Она не отдавала себе отчёта. Мы будем оспаривать продажу. Вы должны вернуть квартиру.
Анна даже не сразу поняла смысл фразы. Она стояла у окна на работе, держала телефон, а вокруг шёл обычный офисный шум — и всё это казалось внезапно чужим.
— Простите… Что значит «вернуть квартиру»? — голос у неё стал тонким.
— Значит: квартира — мамина. А вы воспользовались её состоянием. Деньги она уже… перевела. Её обманули. Мы подадим в суд. И вам лучше по-хорошему… Договориться.
Анна почувствовала, как в груди поднимается паника, горячая, колючая.
— Вы хотите сказать… — она запнулась. — Что мы остаёмся с ипотекой и без квартиры?
— Не мои проблемы, — холодно ответили на том конце. — Вы сами взрослые.
Анна приехала домой белая. Миша по одному взгляду понял: беда.
— Что? — спросил он.
Анна рассказала. Миша сначала просто стоял, будто ему отключили язык. Потом выдал:
— Это что за… цирк? Мы же всё законно сделали!
— Они говорят, что бабушка была «не в себе». Что её мошенники… — Анна запнулась. — И что она деньги перевела.
— То есть… — Миша сел на табурет. — Квартиру забрать назад, а деньги где? У мошенников? И мы виноваты?
Анна вдруг начала плакать. Сильно, некрасиво, со всхлипами, будто у неё отбирали воздух.
Миша обнял её, но у него самого руки дрожали.
— Мы не отдадим, — сказал он сквозь зубы. — Пусть даже не мечтают.
На следующий день началось кино уровня «ток-шоу»: звонки, угрозы «поговорить по-человечески», намёки на «у нас связи», странные визиты к подъезду. Один раз Анна вышла из метро — и увидела Пелагею Григорьевну с каким-то мужчиной, который тут же начал говорить громко:
— Вы квартиру у больной старушки отобрали! Совести нет!
Люди оборачивались. Анна вцепилась в ручку сумки и почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Миша, который был рядом, шагнул вперёд:
— Уберите театр. Мы подписывали у нотариуса. Хотите — в суд. На улице не орите.
Пелагея Григорьевна усмехнулась:
— О, значит, готовы судиться? Отлично. Посмотрим, как банк запоёт.
Банк, кстати, «пел» так себе. Менеджер сочувственно развёл руками:
— Мы понимаем. Но ипотечные платежи вы обязаны вносить. Пока идёт суд — договор действует.
Анна вышла из банка и почувствовала, как её накрывает бешенство.
— То есть мы будем платить за воздух, пока они пытаются отобрать квартиру? — прошипела она.
— Похоже, да, — мрачно сказал Миша.
И тут Оксана, до этого бодрая, стала очень серьёзной:
— Я дам вам телефон юриста. Хорошего. Не делайте ни одного шага без документов. Ни разговора без записи. Сейчас начнётся грязь.
* * *
Юрист оказался мужчина лет сорока, Илья Николаевич, с голосом человека, который в жизни не удивлялся. Он выслушал Анну и Мишу, перелистал бумаги и сказал:
— Схема известная. Но у вас многое сделано правильно: нотариус, аккредитив, справки, регистрация. Теперь задача — доказать вашу добросовестность и то, что продавец осознавал сделку. Шансов немного — законодательство так работает. Но побороться можно.
Суд начался быстро. Пелагея Григорьевна привела адвоката, который смотрел на Анну так, будто та лично ограбила бабушку.
— Наша доверительница находилась под воздействием третьих лиц, — говорил адвокат, — была введена в заблуждение, не осознавала значимости действий, и потому сделка должна быть признана недействительной.
Зою Ивановну привели тоже. Бабушка выглядела плохо: похудела, глаза красные. Когда она увидела Анну, то опустила взгляд. Анне вдруг стало так жалко её, что злость на секунду дрогнула.
Но Пелагея Григорьевна тут же шепнула матери что-то на ухо, и бабушка всхлипнула:
— Я… я не хотела… Они звонили… говорили, что я всем должна… что у меня деньги «неправильные»…
Анна сжала кулаки под столом. «Не хотела» — это одно. А «заберите у молодых квартиру, а сами останьтесь и с квартирой, и без долга» — другое.
Илья Николаевич поднялся:
— Уважаемый суд, мы сочувствуем продавцу как жертве мошенников. Но это не делает покупателя виновным. В день сделки продавец предъявила документы, проходила проверку у нотариуса, отвечала на вопросы, подписала договор, получила денежные средства через банк. У нас есть видеозапись нотариального действия, есть справки, есть свидетели. Покупатели действовали добросовестно.
Пелагея Григорьевна вспыхнула:
— Добросовестно?! Они у моей матери…
— Вы будете говорить через представителя, — оборвала судья. — Сядьте.
Анна сидела и чувствовала, как у неё внутри всё дрожит от упрямой решительности. Это была их жизнь. Их будущее. Их ребёнок, которого они хотели завести в этой квартире. И из них сейчас пытались сделать злодеев.
Суд назначил экспертизу: психиатрическую, по медицинским документам, по состоянию на период сделки. Назначил запросы в банк, запросы по телефонным соединениям, по переводам. И это было самое мучительное: недели ожидания, когда ты не живёшь, а «висишь».
Анна похудела. Миша стал раздражительным. Они ссорились из-за мелочей, потому что всё было на пределе.
Однажды вечером Миша выдал в пустоту:
— Я ненавижу эту фразу «под влиянием». Под влиянием можно купить новый чайник. А квартиру продать — это не «ой, случайно».
Анна глотнула слёзы и сказала тихо:
— Она жертва. Но и мы тоже.
И это было самым гадким: тут не было удобного злодея с рогами. Было три стороны, которых ломали мошенники, жадность, страх и чужая подлость.
Через два месяца пришли первые результаты: перевод денег с продажи ушёл на «безопасный счёт», а потом — дальше, цепочкой, на подставные карты. Полиция наконец зашевелилась, потому что таких эпизодов оказалось десятки.
И самое главное: экспертиза показала, что на момент сделки Зоя Ивановна была дееспособна, ориентирована, понимала значение действий. Да, её запугали мошенники. Да, её вводили в заблуждение по телефону. Но в момент подписания договора она была в сознании и понимала, что продаёт.
Судья огласила решение сухо:
— В удовлетворении исковых требований отказать. Сделку признать действительной.
Анна не сразу осознала. Она сидела, держась за край скамьи, и услышала только: «отказать». Потом Миша сжал её руку так, что больно.
— Мы выиграли, — выдохнул он.
И тут у Анны из груди вырвался такой смешок-плач, что она закрыла лицо ладонями. В зале кто-то фыркнул, кто-то начал шептаться. Пелагея Григорьевна вскочила:
— Это несправедливо!
— Сядьте, — отрезала судья. — Решение будет изготовлено в полном объёме. Можете обжаловать.
Пелагея Григорьевна ещё пыталась «обжаловать», но дальше уже не пошло: аргументы кончились, а у Анны были документы, записи, протоколы. Илья Николаевич говорил коротко:
— Они играли на вашей вине. Вина — плохой советчик. Документы — хороший.
* * *
Через пару недель Анна неожиданно встретила Зою Ивановну у нотариальной конторы. Бабушка стояла с пакетом и выглядела растерянной.
Анна замерла. Внутри шевельнулась злость — как напоминание о ночах без сна. Но бабушка подняла глаза и вдруг прошептала:
— Доченька… прости меня.
Анна выдохнула, не находя сразу слов. Зоя Ивановна продолжила, сбиваясь:
— Я правда… я как под гипнозом была. Они мне такое говорили… Я думала, меня посадят… я деньги им… а потом… пусто. И дочка… она кричала… я… — бабушка всхлипнула и прижала пакет к груди.
Анна почувствовала, как у неё сжимается горло.
— Я… не могу сказать, что всё забыла, — сказала она честно. — Нам было страшно. Мы могли остаться на улице.
— Я знаю. И вы не виноваты. Это я… Господи.
Анна молчала секунду, потом сказала:
— У вас следствие идёт?
— Идёт. Говорят, нашли одного. Может, деньги вернут… хоть часть.
— Вернут, — сказала Анна и сама удивилась уверенности в голосе. — Должны.
Они постояли ещё минуту. Анна ушла, а потом в тот же вечер в их новой квартире — где ещё пахло краской и новым ламинатом — она впервые за долгое время позволила себе не проверять телефон каждые пять минут.
* * *
Миша открыл окно, впустил воздух, посмотрел на кухню и усмехнулся:
— Ну что, хозяйка… будем жить?
Анна кивнула. У неё дрожали руки — но уже от облегчения.
Через месяц, когда ипотечный платёж снова списался «как положено», Анна принесла Мише тест с двумя полосками. Он долго смотрел, потом сел на край кровати и выдохнул так, будто держал дыхание год.
— Вот теперь точно будем жить, — сказал он.
А квартира… квартира стояла на месте. Не «воздух». Не чужая угроза. Настоящая.
И Анна впервые почувствовала то самое взрослое, злое счастье: когда ты не просто мечтаешь о будущем, а выгрызаешь его зубами — и всё-таки выигрываешь.
Автор: Арина И.
---
Тяжелые рубиновые серьги
Сергей Иванович Крутилов – пожилой джентльмен восьмидесяти пяти лет. Многие его ровесники, увы, ушли в мир иной, а он все скрипел потихоньку – не хотел умирать. Все Сергею Ивановичу было интересно и хотелось посмотреть, что будет дальше. Жизнь прекрасна и замечательна! Крутилов – вдовец, его дорогая жена - Лидочка покинула этот свет двадцать лет назад.
Дети Сергея Ивановича выросли и разъехалась, сами уже седые, воспитывали внуков и жаловались на болячки. Крутилову порой казалось, что он, глубокий старик, младше своих сыновей. Стыдно ныть, стыдно ругать судьбу. Да и зачем? Мальчишкой он пережил войну и страшную блокаду, даже с ума не сошел. Всю жизнь верил в хорошее, любил Лидочку искренне и честно, вырастил детей прекрасными людьми, а они, в свою очередь, воспитали своих детей. Род Крутиловский не прервался – здорово же!
Сергей Иванович просыпался в шесть утра, включал музыку и делал зарядку. Потом несколько минут стоял под холодным душем и рычал как лев. Вода – лучшее лекарство, она бодрила и не давала Крутилову, шаркая тапками, забираться обратно в постель. Да и не надо!
Завтрак у него был простой: пара яиц всмятку, хлеб с маслом, да большая кружка чая. Но зато как Крутилов сервировал стол – закачаешься! Яйцо в подставочке, посуда – произведение искусства, вилки и ножи – мельхиоровые. Все это великолепие – на льняных салфетках. Спасибо Лидочке – уж она-то никогда сервизы от мужа в шкаф не прятала и кокнуть пару блюдец не боялась. Семейные ели суп из нарядной супницы, а не из алюминиевой кастрюли. Лида смеялась:
- Подарили на свадьбу. Значит, будем пользоваться. А любоваться на чашки не стоит. В Эрмитаже на царскую посуду налюбуемся!
Потом он, чистенький, побритый, наряжался в отличный, немнущийся (внук, студент, подарил) костюм, обувал кроссовки (внук, студент, присоветовал) и выходил на улицу. Еще с вечера Крутилов обдумывал маршрут прогулки: чтобы не очень далеко, но и не близко. Нравился ему соседний парк, укрывшийся от питерской суеты широкими кронами старых деревьев. Здесь – тихо, спокойно: можно бродить по дорожкам не торопясь, можно почитать газету или послушать аудиокнигу, чудо техники. Внук подарил, хороший парень все-таки.
К обеду Сергей Иванович завершал свой моцион и возвращался домой. По пути заглядывал в магазин, где покупал куриную грудку, помидоры, плавленый сыр, свежий кефир и булочки с корицей. Обед нехитрый, готовка – на десять минут, а какое чудесное блюдо получалось! Закипит в кастрюле кипяток, Крутилов в него курицу, кубиками порезанную, кинет, сыр в бульоне разведет и кусочки помидоров сверху – бульк. Пять минут – суп готов.
Пообедает, кефиром запьет и в кресло – книгу читать. А там, глядишь, подремлет немного. Сил наберется, и опять – на прогулку. Захочет – в парк снова отправится, а иногда – в театр или на выставку какую, с пенсии не отказывал себе в таком удовольствии.
За день устанет, и спит отлично. Молодые позавидовали бы. Самое главное – телевизор не включать. От него – одни расстройства. Скучно станет – можно любой фильм посмотреть. И тут его студент расстарался, подключил компьютер, фильмотека богатая. Красота!
Все у него складывалось неплохо, одиночество не пугало – Крутилов был самодостаточным человеком. Правда, иногда, снилась ему Лидочка, то молодая, то зрелая. Сергей Иванович даже смех ее слышал и оттого просыпался среди ночи в слезах. Недоставало ему жены. Это и понятно: сорок лет вместе, как один день. Срослись друг с другом, как сиамские близнецы. Больно от души отнимать вторую половину, отдирать с кровью плоть от плоти, отрывать от сердца большую часть. Одно утешало: где-то там его ждут. И было уже понятно, что встреча рано или поздно состоится.
***
В один из пасмурных питерских дней Сергей Иванович, как обычно, наслаждался тишиной и красотой любимого парка. Обычно он не присматривался к прохожим, к сидящим на скамеечках, людям. Считал игры в гляделки некультурным поведением. Но тут было совсем другое. На соседней скамейке окаменела юная девушка.