Восемнадцать — это когда жизнь только начинается. Но у этой девушки она уже заканчивалась. Вдруг в обычное воскресное утро в дом пришёл тот, кто пообещал вылечить девушку, подарить ей много лет жизни при одном условии. Родители и брат согласились без лишних слов. И Линда вдруг ожила...
Воскресенье, которое запомнило запах корицы
Воскресное утро в доме Хартли начиналось всегда одинаково — с шипения масла на сковороде и запаха ванили, который поднимался по лестнице, как тёплый дымок от старого камина.
Элис Хартли переворачивала блин, тихо напевая грустную мелодию без слов, почти шёпотом.
Лукас в гостиной хохотал, пытаясь своим способом отвлечься от нерадостных мыслей. Байк, его верный пес, притворялся, якобы всякий раз теряет сознание, когда мальчик замирал рядом с ним с поднятой рукой, и это хоть немного, но поднимало Лукасу настроение.
Томас, глава семейства, сидел в кресле-качалке у окна, держа раскрытую книгу так бережно, словно это была не бумага, а чья-то спящая душа. Он старался не думать вообще. Все его мысли поглотила книга.
А наверху, за белой дверью с яркой наклейкой в виде полумесяца и звёздной россыпи, лежала Линда.
Ей было всего восемнадцать лет и три месяца.
Ещё четыре месяца назад она с подругами на улице смеялась так громко, что соседи через дорогу оборачивались, а теперь она просто смотрела в потолок.
Телефон лежал рядом, экран погас уже час назад. Она не отвечала никому на сообщения. Не хотелось.
Болезнь вернулась тихо, как вода, которая поднимается ночью и утром ты понимаешь, что уже не можешь достать ногами до дна.
Метастазы нашли себе новые комнаты в её теле. Врачи говорили такие слова как, «агрессивно», «паллиативно», «мы можем облегчить». Линда и её родители слушали и кивали, а потом Линда попросила всех выйти из палаты.
С тех пор дома она почти не вставала с кровати. Не видела смысла. Завтракать тоже.
Они ели блинчики молча. Кленовый сироп медленно растекался по тарелкам, как янтарная слеза, которая не торопится упасть. Томас вдруг поднял взгляд.
За огромным кухонным окном, там, где кончался газон и начинались сосны, стояла фигура. Томас почувствовал её приход еще до того, как она там появилась.
Она была выше любого человека. Чёрная, как будто кто-то взял и вырезал силуэт из ночного неба и поставил его вертикально. Не было лица — только длинный овал тьмы.
Не было рук в привычном смысле, но были длинные, слишком длинные отростки, которые слегка покачивались, словно водоросли в подводном течении.
— Я могу забрать болезнь вашей Линды, — сказало оно, когда прибзилилось и вошло в дом.
Голос шёл не изо рта (рта не было), а будто изнутри костей каждого из них одновременно. Спокойный. Не угрожающий. Просто… очень старый.
Элис уронила лопатку. Та звякнула о плитку пола. Лукас прижался к Байку так сильно, что пёс взвизгнул.
— Но цена проста, — продолжило существо. — Кто-то из вас должен отдать мне часть своей жизни. Не всю. Только кусочек. Год, пять, десять, тридцать — как решите. Чем больше отдадите, тем чище и полнее Линда получит обратно свою.
Томас медленно закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Он не смотрел на существо. Он смотрел на жену.
Элис уже плакала — без всхлипов, просто слёзы падали в тарелку с недоеденным блином.
— Сколько… сколько ей осталось? — спросила она хрипло, всецело доверяя странному существу.
— Семь недель. Может, восемь. Если повезёт — девять.
Лукас вдруг встал. Ему было двеннадцать. Он был маленький, но голос его дрожал не от страха, а от чего-то другого.
— Возьмите у меня, — сказал он. — Я всё равно ещё маленький. У меня много жизни впереди. Возьмите половину. Или… или сколько нужно.
Существо чуть наклонило голову — движение было таким медленным, что казалось, время вокруг него густеет.
— Ты не понимаешь, мальчик. Половина твоей жизни — это не просто половина твоей жизни. Это половина всех твоих завтраков, всех дождливых дней, когда ты будешь бегать босиком по траве, всех первых поцелуев, всех ночей, когда ты будешь плакать и от счастья и от горя. Ты отдашь не цифру. Ты отдашь вкус воздуха.
Лукас сглотнул.
— Она моя сестра.
Томас встал. Качалка ещё долго поскрипывала за его спиной.
— Сколько нужно, чтобы она… чтобы она снова могла смеяться? Чтобы прожила счастливую жизнь? Чтобы хотя бы дожила до тридцати?
Существо помолчало.
— Двадцать два года вашей жизни. Можно разделить. Можно отдать одному. Выбор за вами.
Элис закрыла лицо руками.
— Тогда возьмите у нас двоих, — прошептала она. — По одиннадцать с каждого. Мы прожили уже… мы уже видели океан, мы держали её на руках, когда она родилась, мы видели, как она впервые поцеловала щенка… Мы уже… мы уже были счастливы. А она — нет. Она должна жить!
Томас подошёл к жене, обнял её за плечи. Они стояли так, глядя на чёрную фигуру.
— Мы согласны, — сказал он тихо.
Существо не двинулось.
— Вы уверены? Это не вернётся назад. Не будет второго предложения. И вы не сможете потом сказать «мы передумали».
Лукас вдруг закричал:
— Подождите!
Он побежал наверх, перепрыгивая через ступеньки. Байк рванулся за ним. Через минуту мальчик вернулся, держа в руках старый блокнот Линды — тот чудный альбом с рисунками, где она рисовала всё, что душа пожелает, всё, что когда-нибудь хотела бы увидеть вживую.
— Она хотела увидеть альбатроса, — сказал он, задыхаясь. — Настоящего. И ещё… она хотела, чтобы у неё был сын. И чтобы он умел играть на гитаре. И чтобы она научила его печь вкусные блинчики как у мамы. Возьмите у меня больше. Возьмите ещё и у меня двадцать лет. Только пусть она это увидит.
Существо долго молчало. Впервые за всё время в его голосе появилась какая-то новая нота — не жалость, не насмешка. Что-то похожее на усталость.
— Вы трое… вы предлагаете мне кусочки разной величины и разного вкуса. Одиннадцать лет зрелой любви. Одиннадцать лет зрелой любви с привкусом воспоминаний. Двадцать лет детского будущего, ещё пахнущего травой и надеждой. И всё это — ради одной девушки, которая сейчас спит и не знает, что вы торгуетесь за её улыбку на лице.
Оно медленно подняло длинную руку-отросток.
— Я приму.
Никто не почувствовал боли. Только лёгкий холод — как будто кто-то открыл окно нараспашку в декабре и тут же закрыл.
Существо стало растворяться — не исчезло резко, а истончилось, как чернила в воде. Последнее, что они услышали:
— Скажите ей, что жизнь — это не количество вдохов. Это те моменты, когда ты забываешь считать.
Они стояли ещё долго.
Потом Элис пошла наверх. Линда спала. Но щёки её были уже не такими серыми. Дыхание — ровным, глубоким.
Через три дня она спустилась к завтраку сама. Волосы растрёпаны, глаза всё ещё усталые, но в них снова было что-то живое.
— Пахнет корицей, — сказала она хрипло и улыбнулась уголком губ.
Томас уронил ложку. Элис заплакала в который раз за неделю — но теперь по-другому.
Лукас смотрел на сестру так, будто видел её впервые.
А за окном, среди сосен, уже ничего не было. Только обычный лес, обычное воскресенье и запах блинов, который теперь казался им бесконечно драгоценным.
Они никогда не рассказали Линде правду.
Но иногда, когда она смеялась особенно громко, Томас и Элис переглядывались — и в их взгляде было что-то такое, от чего по спине бежали мурашки. Не страх. Благодарность. И тихое, почти болезненное знание, какую цену они отдали за её присутствие.