— Ты что, издеваешься надо мной? Ты уволил домработницу, чтобы я сама мыла полы? Посмотри на мои ногти! Этот маникюр стоит дороже, чем вся её одежда! Я не притронусь к швабре, даже если мы зарастем грязью по уши! Сам мой свой унитаз, раз такой экономный стал!
Максим стоял посреди гостиной, чувствуя себя нелепо с ярко-синим пластиковым ведром в одной руке и шваброй с микрофиброй в другой. Этот хозяйственный инвентарь смотрелся в их интерьере, выдержанном в тонах слоновой кости и мокрого асфальта, как гнилой зуб в голливудской улыбке. Он с грохотом поставил ведро на пол. Вода внутри зловеще плеснула, едва не перелившись через край.
— Это не экономия, Эль, это принцип, — спокойно сказал он, хотя внутри у него всё кипело от её вальяжной позы. Жена сидела, закинув ногу на ногу, и лениво пролистывала ленту в телефоне, словно присутствие мужа с тряпкой было досадным недоразумением, отвлекающим от важного контента. — Галина Петровна получала пятьдесят тысяч в месяц за то, что два раза в неделю протирала пыль, которой здесь и так почти нет. А ты целыми днями сидишь дома. Я просто хочу, чтобы ты хоть немного поучаствовала в нашей жизни. Не в тратах, а в быту.
Эля наконец соизволила оторваться от экрана. Она медленно подняла глаза, подвела их, словно прицеливаясь, и окинула Максима взглядом, полным брезгливого недоумения. Так смотрят на официанта, который принес дешёвое вино вместо заказанного коллекционного.
— В быту? — переспросила она, растягивая гласные. — Максим, ты, кажется, забыл, кто я. Я не нанималась к тебе в прислуги. Моя задача — выглядеть так, чтобы тебе завидовали все твои партнеры по бизнесу. И я с ней справляюсь блестяще. А твоя задача — обеспечивать этот процесс. Если у тебя проблемы с деньгами, так и скажи. Продай машину, возьми кредит, но не смей совать мне под нос эту гадость.
Она кивнула на ведро с таким видом, будто там плавали опарыши.
— У меня нет проблем с деньгами, — процедил Максим, делая шаг вперед. — У меня проблема с тем, что моя жена превратилась в предмет мебели. Очень дорогой, капризной мебели. Я прихожу домой и вижу, как ты перекладываешь себя с кресла на диван. Тебе скучно? Вот, развлекись. Это называется трудотерапия. Врачи рекомендуют от депрессии и безделья.
Он толкнул ведро ногой, подвигая его ближе к журнальному столику, за которым восседала Эля. Пластик противно шаркнул по дорогому дубовому паркету.
— Здесь средство для пола, перчатки размера S, как ты любишь, и губка для сантехники, — продолжил он, игнорируя её испепеляющий взгляд. — Галина Петровна больше не придет. Я забрал у неё ключи час назад. Так что либо ты поднимаешь свою ухоженную задницу и наводишь порядок, либо мы будем жить так, как заслуживаем.
Эля медленно отложила телефон на столик, прямо на глянцевый журнал. Её лицо, обычно подвижное и выразительное, сейчас застыло маской ледяного бешенства. Она выпрямилась, поправила шелковый халат, который стоил как половина зарплаты той самой домработницы, и посмотрела на ведро.
— Ты думаешь, ты меня воспитывать вздумал? — тихо спросила она, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Решил поиграть в домостроевца? Ну давай поиграем.
Резким, коротким движением, совершенно неожиданным для её расслабленной позы, она выбросила ногу вперед. Изящная стопа с идеальным педикюром врезалась в бок синего ведра. Удар был точным и сильным.
Ведро опрокинулось. Грязновато-мыльная вода хлынула на пол широким потоком, мгновенно заливая пространство между диваном и креслом. Лужа стремительно расползалась, подбираясь к ножкам итальянской мебели, впитываясь в стыки паркетной доски. Запахло химической отдушкой «Морской бриз», который сейчас казался запахом войны.
Максим отскочил, чтобы не забрызгать брюки, и замер, глядя на растекающееся безобразие.
— Ты нормальная вообще? — выдохнул он, глядя то на лужу, то на жену. — Ты понимаешь, что паркет вздуется?
— А мне плевать, — Эля откинулась обратно на спинку дивана, демонстративно поджав ноги, чтобы не намочить тапочки. — Это твой паркет, Максим. И твоя вода. И твоя дурацкая идея. Вот теперь сам и ползай, собирай всё это. А я посмотрю.
Она потянулась к вазе с фруктами, взяла виноградину и отправила её в рот, не сводя с мужа вызывающего взгляда.
— Я не притронусь к этому, — отчеканила она. — Даже если вода протечет к соседям снизу. Даже если здесь вырастут грибы. Ты хотел грязи? Ты её получил. Наслаждайся.
Максим смотрел на воду, которая уже добралась до пушистого ворса прикроватного коврика. Тряпка валялась в центре лужи, словно утопленник. Руки чесались схватить эту тряпку и бросить её Эле в лицо, но он сдержался. Он понимал: если сейчас он наклонится и начнет вытирать, он проиграл. Это будет его капитуляция. Она именно этого и ждет — что он испугается за свой ремонт, за свой комфорт и сделает всё сам.
— Отлично, — сказал он, переступая через ручеек, текущий в сторону коридора. — Просто отлично. Пусть течет. Пусть вздувается. Мне тоже плевать.
Он аккуратно, стараясь не наступить в воду, обошел зону поражения и направился к выходу из гостиной.
— Куда ты пошел? — крикнула Эля ему в спину, и в её голосе впервые проскользнула нотка неуверенности. Она явно не ожидала, что он оставит всё как есть. — Ты что, реально это так оставишь? Здесь же воняет!
— Привыкай, дорогая, — бросил Максим через плечо, не оборачиваясь. — Это запах твоей новой реальности. Я буду в кабинете. Ужин, я так понимаю, ждать не стоит? Впрочем, не отвечай. Закажу себе пиццу.
Он вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь кабинета. В гостиной осталась Эля, синее перевернутое ведро и три литра мыльной воды, которая медленно, но верно начинала свою разрушительную работу над дорогим деревом. Война была объявлена, и первые потери уже были на полу.
К среде квартира, некогда напоминавшая глянцевую обложку журнала об интерьерах, начала стремительно мутировать. Это было похоже на замедленную съемку катастрофы: идеальное пространство, выверенное дизайнером до миллиметра, покрывалось язвами бытового разложения. Пятно на паркете, оставшееся от перевернутого в понедельник ведра, высохло, оставив после себя белесый, меловой развод с неровными краями. Дорогие дубовые плашки в этом месте предательски вздыбились, образовав небольшой горб, о который Максим теперь каждый раз спотыкался. Но хуже всего было то, что он, как и Эля, начал просто перешагивать через это место, словно это был не пол их гостиной, а лужа мазута на асфальте.
Кухня стала эпицентром бедствия. Остров из черного камня, гордость Эли, теперь был погребен под культурными слоями коробок из служб доставки. Пирамиды из-под пиццы «Четыре сыра» опасно кренились, грозя обрушиться на пол, заваленный чеками и использованными салфетками. Рядом с ними выстроились в ряд пластиковые контейнеры от суши, в которых засыхали остатки риса и скукожившийся имбирь, похожий на старую розовую ветошь. Запах стоял соответствующий: густая, тяжелая смесь застарелого соевого соуса, остывшего жира и сладковато-гнилостного душка, который источало мусорное ведро. Его хромированная крышка уже не закрывалась, стыдливо приподнятая выпирающим пакетом из-под сока.
Максим зашел на кухню утром, мечтая о кофе, но реальность ударила его в нос раньше, чем он успел включить свет. Кофемашина горела тревожным красным индикатором, требуя очистки контейнера для жмыха и долива воды. Рядом, на столешнице, растеклась липкая коричневая лужица — видимо, вчера Эля промахнулась, наливая колу, и даже не подумала вытереть. В этой сладкой субстанции уже увязла пара случайных мошек.
— Ты долго будешь любоваться этим натюрмортом? — голос Эли раздался от входа, заставив Максима вздрогнуть.
Он обернулся. Жена стояла в дверном проеме, и контраст между ней и окружающим хаосом резал глаза. Она была безупречна: укладка волосок к волоску, свежий макияж, белоснежный спортивный костюм. Но было одно «но», которое заставило Максима сжать челюсти до скрипа. Эля была в кроссовках. В уличных, массивных кроссовках на толстой подошве, в которых она обычно ходила в фитнес-клуб.
— Ты почему в обуви? — тихо спросил Максим, указывая взглядом на её ноги. — Мы же договаривались. У нас ковры, Эля.
Эля картинно посмотрела на свои ноги, потом перевела взгляд на пол, где валялась кожура от банана и какой-то фантик.
— А ты предлагаешь мне ходить здесь босиком? — она искренне удивилась, приподняв бровь. — Максим, посмотри под ноги. Пол липкий. Я прошла от спальни до ванны и чуть не приклеилась. Я не собираюсь портить свои ступни об эту грязь. Ты развел свинарник — ты в нем и хрюкай, а я буду ходить в обуви. Так безопаснее.
Она прошла к холодильнику, звонко цокая подошвой по плитке, и этот звук отдавался в голове Максима как удары молотка. Она открыла дверцу, поморщилась от запаха, который вырвался изнутри (там, кажется, испортилось молоко), достала баночку йогурта и захлопнула холодильник бедром.
— Кстати, — сказала она, срывая фольгу с йогурта и бросая её прямо на заваленный стол, мимо переполненной пепельницы. — Мне нужны деньги. Перекинь мне тысяч десять на карту.
Максим, который пытался оттереть пальцем пятно с кнопки кофемашины, замер.
— Десять тысяч? На что? У тебя полный гардероб, а продукты я заказал вчера.
— Продукты? — Эля рассмеялась, коротко и зло. — Ты имеешь в виду те яйца и куриную грудку, которые лежат в холодильнике? И кто, по-твоему, будет их готовить? На этой кухне? Здесь же антисанитария, милый. Я боюсь подхватить сальмонеллу, просто глядя на раковину. Я поеду завтракать в ресторан.
— Ты не поедешь в ресторан, — Максим развернулся к ней всем корпусом. Его спокойствие начинало давать трещины. — Ты возьмешь тряпку, уберешь со стола, пожаришь себе яйца и съешь их. Как нормальный человек. Я не буду спонсировать твои капризы.
Эля перестала есть йогурт. Она медленно положила ложку на стол — прямо на грязную поверхность, даже не ища салфетку.
— Это не капризы, — в её голосе зазвучали стальные нотки. — Это гигиена. Ты уволил человека, который обеспечивал нам жизнь, пригодную для существования. Ты решил, что я заменю её бесплатно. Но я не заменю. Я жена, Максим, а не обслуживающий персонал. Если ты не можешь обеспечить чистоту в доме — значит, ты платишь за то, чтобы я ела там, где чисто. Это логично. Или ты хочешь, чтобы я отравилась?
— Я хочу, чтобы ты помыла за собой чашку! — рявкнул Максим, не выдержав. — Хоть одну, черт возьми, чашку!
— Не кричи на меня, — холодно осадила его Эля. — У меня от твоего крика мигрень начинается. Не дашь денег — ладно. Я возьму из отложенных на отпуск. Но к плите я не подойду.
Она развернулась и вышла из кухни, оставляя недоеденный йогурт засыхать рядом с коробками от пиццы. Максим слышал, как она идет по коридору, не разуваясь, как шуршит подошвами по дорогому ковролину в гостиной. Он представил, сколько уличной пыли и микробов она сейчас разносит по квартире, и ему физически стало плохо.
Он подошел к раковине. Она была забита посудой доверху. Грязные тарелки с засохшим соусом громоздились неустойчивой башней. Из слива пахло сыростью. Максим потянулся было, чтобы включить воду, но рука замерла в воздухе. «Нет, — сказал он себе. — Если я сейчас помою хоть одну тарелку, она победит. Она решит, что так можно. Что можно взять меня измором».
Он одернул руку, словно обжегся. Чувство брезгливости боролось с принципиальностью. Максим выбрал принципиальность. Он достал из шкафчика чистый стакан — последний из набора, налил туда воды из кулера и выпил залпом, стараясь не смотреть по сторонам.
Вечером ситуация усугубилась. Когда Максим вернулся с работы, он обнаружил, что Эля устроила в гостиной филиал гардеробной. На спинках кресел, на диване, даже на телевизоре висели платья, джинсы, блузки. Некоторые вещи валялись на полу, скомканные в бесформенные кучи.
— Что это такое? — спросил он, переступая через чьи-то колготки.
Эля лежала на диване среди этого тряпичного моря, листая журнал.
— Я искала, что надеть, — лениво ответила она. — В гардеробной темно, лампочка перегорела. А менять её ты, видимо, тоже не собираешься, раз у нас теперь режим «сделай сам». Вот я и вынесла всё сюда.
— И убрать обратно сил не хватило?
— Я устала, — Эля перевернула страницу. — Этот шоппинг так выматывает. Кстати, ты был прав, дома есть невозможно, поэтому я поужинала в «Марио». Счет на тумбочке, можешь не благодарить за экономию, я не стала брать десерт.
Максим посмотрел на чек, белеющий на пыльной тумбочке, потом на гору одежды, потом на жену. Внутри у него нарастало глухое, тяжелое раздражение, похожее на зубную боль. Она не просто ленилась. Она демонстративно уничтожала их уют, превращая квартиру в свалку, чтобы доказать ему: без прислуги они — никто. И самое страшное, что пока у неё это получалось. Максим прошел в спальню, пнул по дороге валявшуюся туфлю и с ужасом подумал о том, что завтра утром у него, кажется, закончатся чистые носки. Стиральная машина молчала уже четвертый день.
Пятничное утро встретило Максима запахом безысходности и прокисшего мусора. Этот запах, кажется, въелся уже не только в шторы, но и в поры его кожи. Он стоял перед раскрытым шкафом в спальне, и вид пустых вешалок вызывал у него приступ тихой паники. Его коллекция рубашек, обычно выстроившаяся по градиенту от небесно-голубого до глубокого индиго, исчезла. Точнее, она переместилась в угол комнаты, в огромную, бесформенную кучу тряпья, которую венчали чьи-то кружевные трусики.
Максим с отвращением потянул за рукав ближайшую сорочку. Она была мятой, как лицо алкоголика после недельного запоя, и пахла не свежестью альпийских лугов, а застарелым дезодорантом. Гладильная доска, погребенная под ворохом Элиных платьев, была недосягаема.
— Черт, — выдохнул он, понимая, что идти на совещание придется в поло, в котором он обычно играет в теннис.
На кухне дела обстояли еще хуже. Это была уже не кухня, а зона биологической катастрофы. Раковина превратилась в курган: гора тарелок, вилок и сковородок поднялась выше крана. На вершине этой пирамиды, словно флаг капитуляции, торчала кастрюля с остатками макарон, которые за три дня покрылись пушистой зелено-серой плесенью. Жирная пленка на воде в кастрюле радужно переливалась в лучах утреннего солнца, создавая гротескный контраст с дорогой итальянской плиткой.
Максим открыл ящик для столовых приборов, надеясь найти хотя бы чайную ложку, чтобы размешать сахар в растворимом кофе (зерна для машины закончились вчера, и никто их не купил). Ящик был пуст. Абсолютно. Ни вилки, ни ложки, ни даже китайских палочек. Все они были там, в раковине, погребенные под слоем гниющей еды.
Он стоял, сжимая в руке банку с дешевым кофе, и чувствовал, как внутри натягивается струна. Ему пришлось размешивать напиток обратной стороной зубной щетки, которую он достал из новой упаковки. Это было дно. Глубокое, липкое бытовое дно.
— Что за звуки? Ты мешаешь мне спать, — в дверях появилась Эля.
Она выглядела вызывающе свежей. На ней была шелковая пижама, лицо сияло после ночной маски, а волосы были идеально уложены. Она, казалось, парила над этим свинарником, не касаясь грязи, словно божество, спустившееся в ад по ошибке. Она брезгливо сморщила нос, вдохнув спертый воздух кухни.
— Здесь воняет, как в помойке, Максим, — констатировала она, проходя к окну и распахивая его настежь. — Как ты можешь здесь находиться? У тебя совсем атрофировалось обоняние?
— У нас нет чистых ложек, Эль, — тихо сказал Максим, глядя на крутящиеся чаинки в своей кружке. — У меня нет чистых рубашек. В ванной закончилась туалетная бумага, и мне пришлось использовать салфетки. Мы живем как свиньи.
Эля повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её взгляд был холодным и жестким, как лезвие скальпеля.
— Поправка: ты живешь как свинья, — отрезала она. — Это твой выбор. Ты захотел поиграть в принципиальность. Ты решил, что клининг — это роскошь. Ну как, сэкономил? Купил себе на эти пять тысяч новую яхту? Или, может, акции пошли вверх от того, что ты ходишь в мятом поло?
— Я хотел, чтобы ты проявила хоть каплю участия! — Максим грохнул кружкой об стол, расплескав кофе на и без того грязную столешницу. — Чтобы ты поняла цену труда! А ты... ты просто паразит. Ты сидишь в говне и ждешь, пока я сломаюсь.
— Выбирай выражения! — голос Эли стал визгливым, но тут же опустился до ледяного шипения. — Паразит? А кто я по-твоему? Я женщина, Максим. Красивая, молодая женщина. Когда ты за мной бегал, ты не дарил мне швабры. Ты возил меня в Дубай, дарил бриллианты и обещал, что я буду жить как королева. А теперь что? Королева должна драить унитаз, потому что у короля кризис среднего возраста?
Она подошла ближе, не обращая внимания на то, что наступила в каплю кетчупа на полу.
— Посмотри на Виталика, мужа Кати, — продолжила она, тыча пальцем ему в грудь. Идеальный маникюр цвета бордо уперся в логотип на его футболке. — Виталик нанял жене не просто домработницу, а повара и няню, хотя детей у них нет. Он бережет её руки, её время, её нервы. А ты? Ты превратился в жлоба. Ты думаешь, меня это возбуждает? Мужик, который считает копейки на уборке и заставляет жену копаться в грязи? Это жалко, Максим. Просто жалко.
Максим смотрел на неё и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от страха, а от омерзения. В её словах не было ни грамма сочувствия, ни попытки понять. Только голый, циничный расчет.
— То есть для тебя семья — это просто сервис? — спросил он глухо. — Если сервис испортился, ты пишешь жалобу?
— Семья — это партнерство, — жестко парировала Эля. — Я даю тебе красоту, статус, секс, в конце концов. Я слежу за собой, чтобы тебе не стыдно было выйти со мной в свет. А ты обеспечиваешь быт. Если ты не справляешься со своей частью сделки, зачем ты мне нужен?
Она замолчала, давая словам впитаться, как яду.
— Знаешь, я вчера встретила одного знакомого, — сказала она, глядя куда-то сквозь него. — Он удивился, почему я выгляжу такой уставшей. Предложил поужинать, развеяться. У него дома, кстати, идеальная чистота. И он не заставляет женщин мыть за собой тарелки.
Максим замер. Это был прямой удар ниже пояса. Угроза, не прикрытая даже вуалью приличия.
— Ты мне угрожаешь? — спросил он, чувствуя, как пульс стучит в висках.
— Я предупреждаю, — Эля пожала плечами. — Я не буду жить на помойке. И я не буду поломойкой. У тебя есть два варианта: либо ты возвращаешь нормальную жизнь, либо я собираю вещи и ухожу туда, где меня ценят. И поверь, желающих «оплатить клининг» для такой женщины, как я, очередь выстроится. Я найду нормального мужика быстрее, чем ты отмоешь эту чашку.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив после себя шлейф дорогих духов, который смешался с запахом гниющих отходов. Максим остался один посреди руин своей кухни. Он смотрел на гору грязной посуды, на плесень в кастрюле, на липкие пятна на полу. Внутри него что-то оборвалось. Он понял, что проиграл. Она не сломается. Она перешагнет через него так же легко, как перешагивала через кучи грязного белья всю эту неделю. Ей действительно плевать. Для неё он — просто функция, банкомат с опцией мужа, который вдруг начал сбоить. И сейчас этот банкомат должен был либо выдать наличные, либо отправиться на свалку.
Он медленно опустился на табуретку, чувствуя, как липкая поверхность приклеилась к его шортам. Взгляд его уперся в раковину. «Нормальный мужик», — эхом звучало в голове. «Я найду нормального мужика».
Максим закрыл глаза. Война была проиграна не потому, что у него кончились силы, а потому, что противник оказался существом с другой планеты, где атмосфера состоит из чистого эгоизма, и дышать там нормальному человеку невозможно.
Максим сидел на кухне еще минут десять, глядя на радужную пленку плесени в кастрюле. Внутри было пусто и тихо, как в выгоревшем лесу. Гнев ушел, уступив место ледяной, кристальной ясности. Эля была права. Абсолютно права. Жить в грязи — это неуважение к себе. Вот только грязь бывает разная: бывает та, что смывается водой с хлоркой, а бывает та, что сидит напротив тебя за ужином, болтает ногами в грязных кроссовках и называет паразитизм «партнерством».
Он медленно достал телефон, смахнул крошки с экрана и набрал номер.
— Алло, Галина Петровна? — голос его звучал хрипло, но твердо. — Да, это Максим. Я знаю, что мы расстались не очень хорошо. Я хочу извиниться. Да, я был неправ. Галина Петровна, мне нужна ваша помощь. Срочно. Я заплачу тройной тариф за экстренный выезд. И… если вы согласитесь вернуться, я подниму вам зарплату вдвое.
Через час в дверь позвонили. Эля, услышав трель звонка, выплыла из спальни. На её лице играла торжествующая улыбка победителя, взявшего вражескую крепость без единого выстрела. Она увидела Галину Петровну с арсеналом моющих средств, увидела бригаду из клининговой службы, которую Максим вызвал в помощь для генеральной уборки, и её улыбка стала еще шире.
— Ну вот, — протянула она, проходя мимо мужа и картинно похлопав его по плечу. — Можешь же быть нормальным мужчиной, когда прижмет. Видишь, Максим, дрессировка работает. Я знала, что ты сломаешься. Закажу нам столик на вечер, отметим твое возвращение в разум.
Максим ничего не ответил. Он молча наблюдал, как люди в синих комбинезонах начинают битву за его квартиру. Жужжали мощные пылесосы, пахло химией и озоном. Галина Петровна, поджав губы, выгребала из раковины археологические слои гниющей еды. С каждым вынесенным мешком мусора Максиму становилось легче дышать, словно с его груди снимали бетонные плиты.
К пяти часам вечера квартира сияла. Паркет снова блестел благородным матовым светом (вздувшуюся плашку мастера обещали заменить на днях), окна пропускали солнце, а воздух пах лавандой и чистотой. От свинарника не осталось и следа.
Эля вышла из ванной, благоухая кремами. Она окинула критическим взглядом гостиную, провела пальцем по полке, проверяя пыль, и довольно кивнула.
— Идеально, — резюмировала она. — Галина Петровна, в следующий раз постарайтесь не шуметь так пылесосом, у меня голова болит. Максим, я готова ехать. Ты переоделся? Надеюсь, ты нашел чистую рубашку?
Максим стоял у окна, глядя на вечерний город. Он был одет в свежую, отглаженную сорочку и брюки.
— Я никуда не еду, Эль, — спокойно сказал он, поворачиваясь к ней.
— В смысле? — она замерла, надевая серьгу. — Мы же договорились. Ресторан, примирение, все дела. Не начинай опять, ты уже проиграл эту войну.
— Я не проиграл, — Максим подошел к дивану, где стояли два больших чемодана Louis Vuitton. Это были её чемоданы. — Я просто провел генеральную уборку. Полную.
Эля опустила взгляд на чемоданы, потом снова на мужа. Её брови поползли вверх.
— Ты собрался в командировку?
— Нет. Это твои вещи, — Максим произнес это буднично, как говорят о погоде. — Я собрал всё, что смог. Одежда, обувь, косметика. Драгоценности, которые я дарил, можешь оставить себе. Карточку, привязанную к моему счету, я заблокировал десять минут назад.
В комнате повисла тишина, более тяжелая и плотная, чем запах помойки утром. Эля побледнела, красное пятно румянца проступило на скулах некрасивым, рваным мазком.
— Ты шутишь? — её голос дрогнул. — Это какой-то новый уровень воспитательного процесса? Решил попугать меня? Максим, это не смешно. Убери чемоданы.
— Ты сегодня утром сказала отличную фразу, — продолжил он, игнорируя её требование. — «Я не буду жить на помойке». Я тоже, Эль. Я понял, что главная грязь в этом доме — это не пыль на полках и не грязные тарелки. Это потребительское отношение. Это равнодушие. Это ты.
— Ты выгоняешь меня? — она взвизгнула, и маска светской львицы слетела с неё, обнажив испуганную, жадную девчонку. — Меня?! Свою жену?! Из-за грязной посуды?! Да ты больной! Ты психопат!
— Не из-за посуды. Из-за того, что ты видела, как я тону в быту, и стояла рядом, требуя денег на маникюр. Из-за того, что ты назвала меня «обслуживающим персоналом». Ты хотела «нормального мужика»? У тебя есть шанс его найти. Прямо сейчас. Такси я вызвал, оно ждет у подъезда.
Эля бросилась к нему, пытаясь схватить за рукав, вцепиться когтями, устроить истерику, которая обычно работала. Но Максим перехватил её руку. Его пальцы были холодными и жесткими.
— Не надо сцен, — тихо, но страшно сказал он. — Не порть паркет, его только что натерли. Уходи.
В её глазах он увидел страх. Настоящий животный страх человека, у которого внезапно отняли кормушку. Она поняла, что это не игра. Что банкомат не просто сломался — его демонтировали.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, хватаясь за ручку чемодана. — Ты приползешь ко мне. Ты сдохнешь здесь от скуки без меня! Кому ты нужен, стареющий зануда?
— Уходи, Эля.
Она выкатила чемоданы в коридор, грохоча колесиками. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, стены вздрогнули. Но потом наступила тишина.
Максим остался один. Он прошел на кухню. Она сияла девственной чистотой. Никаких коробок из-под пиццы. Никаких липких пятен. Он открыл шкафчик, достал чистый, прозрачный стакан. Налил воды из фильтра.
Сделал глоток. Вода была вкусной, прохладной и чистой.
Он сел на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза. В квартире пахло лавандой и свободой. Впервые за неделю — и, возможно, впервые за последние три года брака — он чувствовал себя абсолютно, совершенно дома. Генеральная уборка была закончена…