Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Светлана как раз вытаскивала из духовки противень с яблочным пирогом, тот самый, рецепт которого Тамара Петровна передала ей на прошлой неделе. Аромат корицы наполнял кухню, за окном моросил октябрьский дождь, и в этой тишине было что-то успокаивающее, почти целебное.
– Алло, мам, – Светлана зажала телефон плечом, снимая прихватки.
– Света, слушай меня внимательно, – голос матери звучал как всегда, с той особенной интонацией, которая не терпела возражений. – Мне нужно, чтобы ты освободила дом на море на следующей неделе. Элле с друзьями надо отдохнуть, они уже билеты купили на поезд.
Светлана замерла. Пирог остывал на столе, из крана капала вода. За окном ветер гнул голые ветки тополей.
– Но мама, мы с Лёшей как раз собирались туда поехать. Я уже отпуск согласовала на работе.
– Ну и что? Перенесешь. Элле сейчас отдых важнее, у нее нервы на пределе после этого проекта. А ты в любой момент можешь съездить, у тебя же этот дом круглый год стоит.
– Этот дом Лёша купил, мама. Для нас с ним.
– Ах, вот как. Значит, родная сестра тебе теперь чужая? После всего, что я для тебя сделала?
В трубке повисла тяжелая пауза. Светлана смотрела на пирог, на свои руки в муке, на дождь за окном. Что-то внутри сжалось знакомым, выученным за сорок с лишним лет движением.
– Я подумаю, мама.
– Думай быстрее. Элла уже всех предупредила, что едет. Не подводи.
Гудки. Светлана медленно положила телефон на стол и села на табурет. Пирог больше не казался таким ароматным. За окном темнело, хотя было всего четыре вечера.
Вчера вечером звонила Тамара Петровна, свекровь. Просто так, узнать, как дела. Рассказывала, что связала новую накидку на кресло, делилась рецептом грибного супа. В конце разговора сказала: «Светочка, если захочешь в выходные заехать на чай, я буду рада. Но без обязательств, сама решай». Вот и весь разговор. Никаких требований, никаких упреков.
Светлана встала, подошла к окну. Дождь усиливался, капли стекали по стеклу неровными дорожками. Она достала телефон и набрала номер мужа.
– Лёш, мама звонила.
– И что? – в голосе Алексея сразу появилась настороженность. Он уже научился считывать эту интонацию.
– Просит освободить дом. Для Эллы. На наши даты.
Алексей вздохнул. Светлана слышала, как он встал из-за рабочего стола, прошел куда-то, прикрыл дверь.
– Света, солнце. Скажи мне честно. Ты хочешь отдать им дом?
– Нет.
– Тогда в чем вопрос?
– Я не знаю, как сказать ей нет.
– А как она сказала тебе? Без проблем же сказала, верно?
Светлана прикрыла глаза. Да, мать никогда не испытывала трудностей с отказами. Это Светлана всю жизнь не умела произносить это короткое слово. Особенно когда речь шла о семье. О матери. Об Элле.
– Приеду через час, поговорим, – сказал Алексей. – Разогрей тот пирог, что пекла. И перестань грызть себя. Слышишь меня?
– Слышу.
Но после того, как он повесил трубку, Светлана еще долго стояла у окна, глядя на серый октябрьский вечер. Память, как всегда некстати, начала выворачивать наружу то, что она годами старалась упаковать поглубже.
***
Ей было девять, когда родилась Элла. Девять лет, и она так ждала сестренку, так мечтала о ней. Мама тогда еще улыбалась иногда, хотя отец уже начинал задерживаться на работе все дольше и дольше.
Светлана помнила, как принесли из роддома сверток в розовом одеяльце. Как мама сказала: «Смотри, Светка, это теперь самое важное в нашей жизни. Ты уже большая, ты должна помогать». И Светлана помогала. Вставала ночами к кроватке, когда Элла плакала. Грела бутылочки. Качала коляску во дворе, пока другие дети играли в классики.
«Ты же старшая, ты должна понимать», – эта фраза стала саундтреком ее детства.
Когда Светлане было четырнадцать, отец ушел. Просто собрал вещи и ушел. Мама не плакала, во всяком случае, при дочерях. Она просто стала жестче, острее, словно из нее выпарили все мягкое. И вся эта жесткость почему-то обрушилась на Светлану.
– Ты вся в него, – говорила мать, разглядывая ее лицо с каким-то холодным любопытством. – Те же глаза, тот же подбородок. Даже ходишь так же.
Элла была вся в мать. Темноволосая, с карими глазами и точеными чертами лица. Красивая девочка, которая росла, точно зная, что имеет право на лучшее. А Светлана была светловолосой, сероглазой, с отцовским упрямым подбородком. И этого ей не простили.
– Почему Элле новые туфли, а мне нельзя? – спросила однажды Светлана. Ей было шестнадцать, у них была школьная дискотека, и ее старые босоножки совсем развалились.
– Потому что у Эллы утренник в садике, а ты можешь и в старых походить. Тебе не к лицу наряжаться, все равно вся в отца.
Светлана тогда просто кивнула и ушла в свою комнату. Заплакала в подушку, тихо, чтобы не услышали. А потом вытерла слезы и пошла доделывать домашнее задание.
Она всегда была удобной дочерью. Тихой. Незаметной. Не капризничала, не требовала. Училась хорошо, помогала по дому, сидела с младшей сестрой. Ждала, когда мама наконец посмотрит на нее с теплотой, скажет что-то ласковое. Но этого не происходило. Чем старше становилась Светлана, тем сильнее мать словно отдалялась от нее, перенося всю свою любовь и внимание на Эллу.
Выпускной класс. Светлана копила деньги на платье. Подрабатывала после школы в библиотеке, откладывала каждую копейку. Она видела в магазине платье, нежно-голубое, простое, но такое красивое. Ей так хотелось надеть его на выпускной, почувствовать себя красивой хоть раз.
За неделю до выпускного мать зашла в ее комнату.
– Светка, у тебя есть отложенные деньги?
– Да, мам. На платье для выпускного.
– Мне нужны эти деньги. Элле нужна куртка для школы, старая мала стала.
– Но мама, выпускной же...
– А что выпускной? Наденешь что-нибудь из того, что есть. Не королева, обойдешься. А Элле куртка нужна срочно, холода уже начинаются.
Светлана помнила, как отдавала эти деньги. Помнила, как смотрела на голубое платье в витрине и знала, что не купит его никогда. На выпускной она надела старую юбку и блузку, которую перешила из маминых вещей. Стояла в сторонке, пока одноклассницы кружились в красивых нарядах. А через месяц увидела, как Элла щеголяет в новенькой куртке модного фасона, и мать с гордостью говорит соседкам: «Вот, для младшенькой купила, пусть радуется».
«Не бери в голову, – говорила себе тогда Светлана. – Ты же старшая. Ты должна понимать».
Она понимала. Понимала так хорошо, что к двадцати годам научилась не хотеть ничего для себя. Это оказалось проще, чем каждый раз испытывать разочарование.
***
Алексей вернулся домой ровно через час, как и обещал. Мокрый, продрогший, с пакетом из продуктового.
– Купил твой любимый чай, – сказал он, целуя ее в висок. – С бергамотом. И еще печенье взял, то самое, овсяное.
Вот так он всегда делал. Запоминал мелочи. Знал, что она любит чай с бергамотом, когда грустно. Что овсяное печенье помогает ей думать. Что ей нужно время, чтобы собраться с мыслями, и не надо давить вопросами.
Они сидели на кухне, пили чай, ели пирог. За окном стемнело окончательно, дождь барабанил по подоконнику.
– Расскажи, – попросил Алексей.
И Светлана рассказала. Про звонок. Про требование освободить дом. Про то, как внутри все сжалось от знакомого чувства вины, хотя она понимала, что ни в чем не виновата.
– А ты хочешь, чтобы Элла поехала туда? – спросил он.
– Нет. Я хочу поехать сама. С тобой. Мы планировали это полгода назад.
– Тогда так и скажи матери.
– Лёш, ты не понимаешь. Она...
– Что она?
Светлана замолчала. Что именно? Она не могла объяснить толком, эту паутину из вины, долга и страха разочаровать. Эту систему, в которой она жила столько лет, что перестала замечать, как она душит.
– Помнишь, как мы познакомились? – неожиданно спросил Алексей.
Светлана улыбнулась. Конечно, помнила. Пять лет назад, в книжном магазине. Она искала подарок для Эллы на день рождения, он выбирал что-то для матери. Столкнулись у полки с кулинарными книгами, она уронила несколько книг, он помог собрать. Разговорились.
– Ты тогда сказала, что ищешь подарок для сестры, – продолжил Алексей. – А когда я спросил, что бы ты сама хотела получить, растерялась. Не смогла ответить. Я тогда подумал: вот девушка, которая совсем не думает о себе. Это показалось мне странным и грустным одновременно.
– Я просто не привыкла...
– Вот именно. Не привыкла. А должна была. Светлана, солнце, послушай меня. Ты прекрасная дочь. Прекрасная сестра. Но ты не обязана отдавать всю свою жизнь, все свои планы, все свои желания ради людей, которые этого даже не ценят.
– Они мои родные.
– А я кто? А мама кто? – он говорил про Тамару Петровну. – Мы тебя любим. По-настоящему любим. Без условий, без требований отдавать взамен все, что у тебя есть.
Светлана почувствовала, как к горлу подступает ком. Она знала, что Алексей прав. Знала, но не могла просто взять и переключиться, отбросить сорок три года привычек и страхов.
– Я позвоню маме завтра, – сказала она тихо. – Попробую объяснить.
Алексей взял ее руку, переплел пальцы с ее пальцами.
– Хорошо. А сейчас давай просто побудем вдвоем. Посмотрим кино или почитаем. Отвлечемся.
Они отвлеклись. Но ночью Светлана не могла уснуть. Лежала, слушала дыхание мужа рядом, и думала. Думала о том, как устроена ее жизнь. О том, почему так вышло, что она всегда на втором плане. Сначала в семье матери, потом... Но нет, с Алексеем было по-другому. Он действительно видел ее, слышал, ценил. И Тамара Петровна тоже.
Она вспомнила, как впервые приехала к Алексею домой, познакомиться с его матерью. Волновалась безумно. Ожидала холодности, оценивающих взглядов, проверок на соответствие каким-то стандартам. Именно так повела бы себя ее собственная мать с избранницей сына, будь у нее сын.
Но Тамара Петровна открыла дверь, улыбнулась широко и тепло, и сказала:
– Ой, Светочка, наконец-то. Проходите, проходите, я пирог испекла. Алёша говорил, что ты любишь с вишней.
Просто и без затей. Без экзамена, без допроса, без скрытых колкостей. За чаем Тамара Петровна расспрашивала о работе, увлечениях, но не допрашивала, а действительно интересовалась. Когда Светлана заговорила о библиотеке, где работала, свекровь оживилась:
– Представляешь, я всю жизнь мечтала работать с книгами! Но тогда в библиотеку без связей не попасть было. Расскажи, как там все устроено?
И Светлана рассказывала, и чувствовала, что ее слушают. По-настоящему слушают, не делая вид. В конце вечера Тамара Петровна обняла ее на прощание и сказала:
– Спасибо, что пришла. Приходи еще, когда захочешь. Мне с тобой легко и хорошо.
Вот так, просто. Без подтекстов, без манипуляций. Светлана тогда ехала домой и думала: неужели так бывает? Неужели бывают отношения, в которых не нужно постоянно доказывать свое право на любовь и внимание?
С тех пор прошло пять лет. Тамара Петровна стала ближе, чем родная мать. Она никогда не лезла в их с Алексеем жизнь, не давала непрошеных советов, не критиковала. Но всегда была рядом, если нужна помощь. Всегда рада была видеть, но никогда не обижалась, если они долго не приезжали.
«Живите своей жизнью, дети, – говорила она. – Я-то никуда не денусь. Вот захотите, приедете».
А мать Светланы... Та звонила раз в неделю. И каждый звонок был либо с просьбой, либо с упреком. «Света, мне нужно то-то». «Света, почему давно не была?». «Света, Элле нужна помощь с тем-то». Ни разу, ни единого раза за все эти годы мать не позвонила просто так. Чтобы узнать, как дела. Чтобы поговорить. Чтобы сказать что-то доброе.
Светлана перевернулась на другой бок. Алексей во сне обнял ее, прижался. Тепло, надежно, спокойно. Она закрыла глаза и попыталась заснуть, но мысли роились, не давая покоя.
***
Утро началось с сообщения от Эллы. Светлана увидела его, еще лежа в постели.
«Света, мама сказала, ты даешь нам дом на следующую неделю. Спасибо большое! Я уже всем сказала, мы так ждем этой поездки! Ты лучшая сестра».
Светлана медленно села. Значит, мать уже все решила. Даже не дождалась ее ответа. Просто сообщила Элле, что вопрос решен.
Она встала, пошла на кухню. Алексей уже ушел на работу, на столе стояла записка: «Ты справишься. Я верю в тебя. Люблю». Рядом чашка с остывшим кофе и бутерброд, который он, видимо, не успел доесть.
Светлана села за стол, налила себе чай. Смотрела в окно на серое октябрьское небо. На деревья, с которых облетали последние листья. На людей, спешащих куда-то по своим делам. И думала о том, что должна позвонить матери. Должна сказать, что не может отдать дом, что у нее свои планы.
Должна сказать «нет».
Такое короткое слово. Две буквы. А не произносится.
Телефон зазвонил. Мать.
– Алло, Света. Элла написала тебе?
– Да.
– Вот и хорошо. Значит, вопрос решен. Они приедут в понедельник, пробудут неделю. Ты освободи дом к воскресенью, хорошо?
– Мама, подожди. Я не говорила, что соглашаюсь.
В трубке повисла пауза. Потом голос матери стал жестче.
– То есть как не соглашаешься? Я вчера сказала, что Элле нужен отдых.
– У меня тоже были планы. Мы с Лёшей хотели поехать.
– Перенесете. У вас этот дом круглый год, а Элле редко удается вырваться. Ты что, не понимаешь, как ей тяжело? Она на работе выкладывается, нервы на пределе. Ей нужна передышка.
– Мне тоже нужна передышка, мама.
– У тебя что, проблемы? – в голосе матери появилось раздражение. – У тебя хороший муж, работа спокойная, живете нормально. Какие у тебя могут быть проблемы?
Светлана сжала трубку сильнее. Что ответить на это? Как объяснить, что проблемы бывают не только материальные? Что усталость души тоже имеет значение?
– Мама, я просто хочу отдохнуть. С мужем. По нашему плану.
– Вот эгоистка. Я всю жизнь одна вас растила, а ты теперь родной сестре в отдыхе отказываешь? Стыдно должно быть.
И снова это слово. Стыдно. Светлана слышала его всю жизнь. «Стыдно быть такой жадной». «Стыдно думать только о себе». «Стыдно не помогать матери». Этим словом выжигали в ней любое желание что-то иметь для себя.
– Я подумаю, – сказала она, и в тот же момент возненавидела себя за эту слабость.
– Нечего думать. Решай быстро, у Эллы билеты уже куплены.
– Хорошо.
Она положила трубку. Села за стол. Обхватила голову руками.
Почему? Почему она не может просто сказать «нет»? Почему каждый раз сдается, отступает, идет на уступки? Что с ней не так?
Она вспомнила слова Алексея: «Ты не обязана отдавать всю свою жизнь». Но как перестать это делать, если ты делала это сорок три года? Как разорвать эту паутину?
Телефон снова зазвонил. Светлана вздрогнула, но это была не мать. Тамара Петровна.
– Светочка, доброе утро. Не разбудила?
– Нет, нет, я уже давно встала.
– Слушай, я тут вчера вечером увидела рецепт такого интересного пирога с тыквой. Хочу попробовать испечь на выходных. Может, заедешь, попробуешь? Или ты занята?
Вот так она всегда делала. Предлагала, но не настаивала. Приглашала, но оставляла выбор. Заботилась, но не душила этой заботой.
– Мама Тома, спасибо. Я... Не знаю пока, какие у меня планы.
– Ничего страшного, деточка. Как решишь, так и будет. Главное, чтобы тебе было хорошо.
Они еще немного поговорили, попрощались. И Светлана снова осталась наедине со своими мыслями.
Она взяла телефон, открыла фотографии. Пролистывала снимки с последнего семейного праздника, день рождения Эллы. Вот они все вместе, мать в центре, Элла рядом, красивая, ухоженная, с безупречной укладкой. Светлана стоит с краю, чуть в стороне, с натянутой улыбкой. Словно гостья на чужом празднике.
Дальше снимки с другого дня рождения, уже Алексея. Тамара Петровна обнимает их обоих, улыбается искренне. Светлана на этих фото другая. Расслабленная, счастливая, живая. Разница была разительной.
Когда она успела стать невидимкой в собственной семье?
***
Осень углублялась. Город окрасился в охристые и багряные тона, деревья роняли листву, устилая тротуары пестрым ковром. Светлана шла с работы пешком, не спешила. Ей нравилась эта пора, когда природа готовилась к зиме, а в воздухе пахло дождем и опавшей листвой.
Она зашла в парк, села на лавочку. Смотрела, как гуляют матери с детьми, как пожилая пара медленно идет по аллее, держась за руки. Жизнь текла вокруг, простая и понятная, а у нее внутри был хаос.
Неделя прошла со звонка матери. Светлана так и не ответила определенно. Элла слала сообщения, делилась планами, благодарила. Мать молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Она ждала, когда дочь сдастся. Она всегда ждала, и Светлана всегда сдавалась.
Алексей не давил. Он просто был рядом, поддерживал, но решение оставлял за ней. И Светлана понимала, что это решение будет важным. Что от него зависит не только поездка на море, но и что-то большее. Что-то, связанное с тем, кто она такая и чего хочет от жизни.
Она достала телефон, открыла переписку с Эллой. Перечитала сообщения. «Ты лучшая сестра». Это написано было легко, между делом. А она, Светлана, всю жизнь старалась быть этой «лучшей сестрой». Уступала, помогала, жертвовала. И что в итоге? Элла даже не спросила, удобно ли ей. Не поинтересовалась, нет ли у нее самой планов. Просто приняла как должное, что старшая сестра снова все отдаст.
Как мама принимала как должное, что Светлана отдаст деньги на свое выпускное платье. Как должным считалось, что Светлана будет сидеть с Эллой, пока мать ходила на свидания после развода. Как само собой разумелось, что Светлана поможет с ремонтом в маминой квартире, хотя ее собственная квартира нуждалась в ремонте не меньше.
Она была удобной. Надежной. Той, на которую можно положиться. Той, которая не подведет.
Но кто-нибудь когда-нибудь думал о ее чувствах? О ее желаниях? О том, что она тоже устает, тоже нуждается в отдыхе, в заботе, в том, чтобы кто-то о ней подумал?
Мать никогда не спрашивала, как у нее дела. Позвонит, начнет разговор с «Света, мне нужно...» или «Света, у Эллы проблема...». Она даже не здоровалась нормально. Сразу к делу.
А Элла? Когда в последний раз Элла просто позвонила, чтобы поговорить? Чтобы спросить, как жизнь, как здоровье, как настроение? Она писала, когда нужна была помощь. Деньгами, делом, связями. А так... Молчание.
Светлана закрыла глаза. Ей было больно признавать это, но правда была в том, что для своей родной семьи она была не дочерью и не сестрой. Она была ресурсом. Удобным, бесплатным, безотказным.
А для Алексея и Тамары Петровны она была просто Светой. Человеком. Женой. Снохой. Которую любят не за что-то, а просто так. Которая может сказать «нет», и ее не разлюбят за это. Которая может быть слабой, усталой, капризной, и это нормально.
Она открыла глаза. Посмотрела на парк, на людей, на осеннее небо. И поняла, что боится. Боится сказать «нет», потому что тогда придется признать очевидное. Что мать ее не любит. Что Элла пользуется ею. Что семья, которую она так старалась не разочаровать, на самом деле давно разочаровала ее саму.
Признать это было страшно. Больно. Это означало потерять иллюзию, к которой она цеплялась столько лет. Иллюзию, что если она будет достаточно хорошей, достаточно удобной, достаточно жертвенной, то ее наконец полюбят. Увидят. Оценят.
Но этого не происходило. Сколько бы она ни отдавала, их требования только росли. Потому что любовь не зарабатывают жертвами. Любовь либо есть, либо ее нет.
И ее нет.
Светлана встала с лавочки, пошла к выходу из парка. Шла быстро, почти бежала, словно убегала от собственных мыслей. Но мысли догоняли, обгоняли, окружали со всех сторон.
Она вспомнила день своей свадьбы. Небольшая, скромная церемония, самые близкие. Мать пришла с недовольным лицом.
– Можно было и побогаче гуляние организовать, – сказала она. – Элле, когда выйдет замуж, я точно пышную свадьбу устрою.
Светлана промолчала тогда. Как промолчала, когда мать во время застолья большую часть времени провела с Эллой, почти не подходила к ней. Как промолчала, когда мать уехала раньше всех, даже не попрощавшись нормально.
А Тамара Петровна сидела рядом со Светланой весь вечер. Помогала принимать гостей, подливала ей воды, когда видела, что та устала. В конце вечера обняла и сказала:
– Спасибо, что сделала моего сына счастливым. Я рада, что ты теперь часть нашей семьи.
Нашей семьи. Светлана тогда расплакалась. От усталости, от эмоций, от того, что кто-то наконец сказал ей эти слова. Что ее принимают. Что она нужна.
***
Вечером она готовила ужин, когда позвонила Элла. Не написала, а именно позвонила, что случалось редко.
– Света, привет! Слушай, у меня вопрос. Можно мы возьмем с собой еще двух человек? Это друзья Кирилла, ты их не знаешь. Им тоже нужно отдохнуть, а тут такая возможность.
Светлана медленно поставила сковородку на плиту.
– Элла, я еще не сказала, что даю вам дом.
– А? Как это? Мама сказала, что все решено.
– Мама решила за меня. Но у меня были свои планы.
– Ну Света, ну правда. Какие у тебя планы? Вы с Лёшей в любой момент можете поехать. А у меня редко выпадает возможность.
– У меня тоже редко выпадает возможность отдохнуть.
Элла рассмеялась. Легко, беззаботно.
– Ты шутишь? У тебя спокойная работа, никаких дедлайнов и авралов. У тебя вся жизнь как отдых.
Светлана почувствовала, как внутри что-то сжимается. Боль. Обида. Непонимание.
– Элла, ты вообще знаешь, чем я занимаюсь на работе? Знаешь, что у меня тоже бывают трудности?
– Ну, книжки расставляешь, посетителей консультируешь. Это же не сложно.
– А ты знаешь, что я недавно защитила проект по модернизации библиотечной системы? Что я полгода работала над этим по вечерам?
Пауза.
– Нет, не знаю. Ты не рассказывала.
– Я рассказывала. Ты не слушала.
Еще пауза, уже неловкая.
– Света, ты чего злая такая? Я просто хотела уточнить про дом.
– Я не могу дать вам дом, Элла. У меня свои планы.
– Серьезно? То есть ты правда откажешь мне?
– Да.
– Ничего себе. Мама была права. Ты изменилась с тех пор, как вышла замуж. Стала какой-то чужой.
Светлана закрыла глаза. Этот упрек она слышала не впервые. После свадьбы мать несколько раз намекала, что Алексей плохо на нее влияет. Что раньше Светлана была покладистой, а теперь стала строптивой. Что семья должна быть на первом месте, а не муж.
– Элла, я не изменилась. Я просто начала думать о себе тоже.
– Это эгоизм называется. Ладно, сама объяснишься перед мамой.
Гудки.
Светлана стояла посреди кухни с телефоном в руке. Она сказала «нет». Впервые в жизни четко и определенно сказала сестре «нет». И вместо облегчения чувствовала тревогу. Сейчас Элла позвонит матери, та позвонит ей, начнутся упреки, давление.
И точно. Не прошло и десяти минут, как на экране высветился мамин номер.
Светлана взяла трубку.
– Светлана, что это такое? Элла мне только что позвонила в слезах. Ты ей отказала?
– Да.
– Как ты смеешь? Это твоя родная сестра!
– Мама, у меня были планы.
– Какие планы? Ты можешь поехать в любое время!
– Нет, мама, не могу. Я согласовала отпуск на определенные даты. И мы с Лёшей хотим поехать именно тогда.
– Ты ставишь какой-то отпуск выше нужд родной сестры?
– Я ставлю свои желания наравне с желаниями Эллы.
Мать издала звук, нечто среднее между смехом и вздохом возмущения.
– Вот оно что. Наравне. Ты забыла, кто ты? Ты старшая. Ты должна уступать.
– Почему?
– Что почему?
– Почему я всегда должна уступать? Почему мои желания всегда менее важны?
– Потому что так заведено. Потому что я тебя так воспитала. Потому что семья это не про равенство, а про заботу друг о друге.
– А ты позаботилась обо мне когда-нибудь, мама?
Тишина. Долгая, звенящая.
– Что за вопрос? – наконец произнесла мать. – Я тебя вырастила, выучила.
– Ты делала то, что должна была делать как родитель. Но ты хоть раз подумала о моих чувствах? Хоть раз спросила, чего хочу я?
– Светлана, ты сейчас неадекватна. Это твой муж на тебя так влияет, да? Настраивает против семьи?
– Нет, мама. Это я просто наконец задумалась о том, как выглядят наши отношения со стороны.
– И как же они выглядят?
– Как отношения, в которых я всегда отдаю, а вы всегда берете.
– Какая ты неблагодарная. После всего, что я для тебя сделала.
– Что именно ты для меня сделала, мама? – Светлана чувствовала, как внутри поднимается что-то давно похороненное, болезненное. – Вырастила? Да. Кормила, одевала? Да. Но любила? Хоть раз обняла просто так? Сказала что-то доброе? Похвалила?
– Мне некогда было тебя по головке гладить. Я после развода одна двоих детей тянула.
– Одного ребенка ты тянула. Элла была твоим ребенком. А я была помощницей. Бесплатной няней. Удобным инструментом.
– Как ты смеешь! Я...
– Ты забрала мои деньги на выпускное платье, чтобы купить Элле куртку. Ты никогда не ходила на мои школьные мероприятия, но не пропускала ни одного у Эллы. Ты даже на моей свадьбе весь вечер провела с ней, а не со мной.
– Элле нужно было больше внимания. Она младше, ей сложнее было.
– А мне не было сложно? Мне в девять лет не было сложно стать взрослой? В четырнадцать переживать развод родителей и при этом еще растить младшую сестру?
– Ты старшая. Ты должна была...
– Да замолчи ты с этим «должна»! – Светлана почти кричала. – Я тебе ничего не должна! Я твоя дочь, а не прислуга!
Тишина. Потом холодный, отстраненный голос:
– Ты сейчас наговорила много лишнего. Когда успокоишься, позвонишь, извинишься. А пока мне не о чем с тобой разговаривать.
– Мама, подожди...
Но мать уже повесила трубку.
Светлана стояла посреди кухни, и трясло. Ноги подкашивались, сердце колотилось. Она опустилась на стул, уронила лицо в ладони.
Что она наделала? Как могла так разговаривать с матерью? Как могла наговорить таких ужасных вещей?
Но разве это были ужасные вещи? Или это была правда, которую она молчала сорок три года?
Она не заметила, как начала плакать. Тихо, беззвучно, слезы просто текли по щекам. Столько лет она держала это в себе. Столько лет делала вид, что все нормально. Что ее устраивает роль тени в собственной семье.
А теперь все вылилось наружу. И назад пути нет.
Дверь открылась, вошел Алексей. Увидел ее, сидящую за столом в слезах, бросил сумку, подбежал.
– Света, что случилось? Родители?
Она не могла говорить. Просто кивнула. Алексей обнял ее, прижал к себе.
– Расскажи. Что они сделали?
И она рассказала. Про звонок Эллы, про отказ, про разговор с матерью. Про все, что наговорила. Алексей слушал молча, гладил по спине, не перебивал.
– Я ужасная дочь, – прошептала Светлана. – Как я могла так с ней?
– Ты не ужасная. Ты честная.
– Но она моя мать.
– И это дает ей право использовать тебя всю жизнь?
– Она меня вырастила.
– Это была ее обязанность, а не подвиг.
Светлана подняла голову, посмотрела на него сквозь слезы.
– Но она права. Я неблагодарная. После всего, что она...
– Света, послушай меня. – Алексей взял ее лицо в ладони. – Твоя мать делала для тебя только то, что обязана была делать по закону. Кормить, одевать, учить. Но она никогда не давала тебе главного. Любви. Принятия. Тепла. Она не давала тебе того, что дает тебе моя мама. Того, что даю тебе я. Безусловной любви.
– Может, я не заслужила ее?
– Не заслужила? Света, да ты самый добрый, самый отзывчивый человек, которого я знаю! Ты помогаешь всем, кто тебя просит. Ты работаешь с душой. Ты заботишься о других. Если ты не заслужила любви, то кто вообще заслужил?
Светлана снова заплакала. Но уже по-другому. Не от боли, а от облегчения. От того, что кто-то наконец сказал ей эти слова. Кто-то увидел ее настоящую.
Они долго сидели обнявшись. За окном стемнело, включились фонари. Ужин остыл на плите, но это не имело значения.
– Что мне теперь делать? – спросила Светлана.
– А что ты хочешь делать?
– Не знаю. Раньше я всегда знала, что нужно делать. Уступить, согласиться, помочь. А теперь... Не знаю.
– Тогда давай начнем с простого. Ты хочешь поехать на море на следующей неделе?
– Да.
– Тогда поедем. Это наш дом, наши планы. И никто не имеет права диктовать нам, как жить.
Светлана кивнула. Впервые за долгое время она чувствовала, что имеет право хотеть чего-то для себя. И отстаивать это право.
***
Следующие несколько дней прошли в странном молчании. Мать не звонила. Элла не писала. Словно их вычеркнули из жизни Светланы за неповиновение.
И как ни странно, это молчание было почти облегчением. Никаких требований, никаких упреков, никакого давления. Светлана жила своей жизнью, работала, проводила вечера с Алексеем, готовилась к поездке.
Но под этим облегчением скрывалась тревога. Неужели все? Неужели теперь они не общаются? Неужели один отказ перечеркнул все отношения?
И если да, то о чем это говорит? О том, что эти отношения держались только на ее уступчивости?
В субботу они поехали к Тамаре Петровне. Та встретила их с улыбкой, провела на кухню, где на столе уже стояли пироги и чай.
– Как дела, дети? – спросила она, разливая чай по чашкам.
– Нормально, – ответил Алексей. – Вот на следующей неделе на море собираемся.
– О, как замечательно! Давно хотели, правда?
– Да, давно планировали, – Светлана взяла чашку, грела руки о теплый фарфор.
Тамара Петровна посмотрела на нее внимательно.
– А ты, Светочка, какая-то грустная. Что-то случилось?
Светлана улыбнулась слабо.
– Так, мелочи.
– Мелочи не делают такие грустные глаза. Расскажи, если хочешь. Не хочешь, не обязательно.
И Светлана рассказала. Не все, но основное. Про дом, про отказ, про ссору с матерью.
Тамара Петровна слушала молча, кивала. Когда Светлана закончила, налила ей еще чаю.
– Знаешь, Светочка, я тебе одну вещь скажу. Ты только не обижайся.
– Не обижусь.
– Семья это не те люди, с которыми ты связана кровью. Семья это те, кто рядом с тобой в трудную минуту. Кто принимает тебя такой, какая ты есть. Кто любит не за что-то, а просто так.
– Но ведь мама...
– Твоя мама родила тебя. Это факт. Но это не делает ее автоматически хорошей матерью. Не делает ее человеком, который имеет право управлять твоей жизнью.
– Я чувствую себя ужасно. Как будто предала ее.
– А ты не предала. Ты просто выбрала себя. И это нормально. Это правильно.
Тамара Петровна взяла ее руку, сжала.
– Светочка, я знаю, как это больно. Когда понимаешь, что родители не те, какими ты хотела бы их видеть. Я через это прошла со своей матерью. Она тоже была... сложным человеком. Тоже требовала, манипулировала. И я тоже долго не могла ей отказать. Пока не поняла, что теряю в этом себя.
– И что вы сделали?
– Установила границы. Сказала, что люблю ее, но жить буду так, как считаю нужным. Она обиделась. Не разговаривала со мной полгода. А потом позвонила, как ни в чем не бывало, снова с требованием. И я снова отказала. И так несколько раз. Пока она не поняла, что прежняя покладистая дочь больше не вернется.
– И как вы справлялись с чувством вины?
– Напоминала себе, что вина это инструмент манипуляции. Что я не обязана жертвовать своей жизнью ради чужого комфорта. Даже если этот чужой моя мать.
Светлана кивнула. Слова Тамары Петровны ложились на душу бальзамом. Она не была одинока в этом. Другие люди проходили через то же самое. И выживали. И находили свой путь.
– Спасибо, мама Тома.
– Не за что, деточка. Ты у меня умница. Ты справишься. А мы с Лёшей всегда рядом, помни об этом.
Они пили чай, ели пироги, говорили о разном. О погоде, о новостях, о планах на зиму. Обычный, теплый семейный вечер. Без напряжения, без недомолвок, без скрытых требований.
Уезжали уже вечером. Тамара Петровна обняла Светлану на прощание.
– Езжайте на море и отдыхайте. Набирайтесь сил. А когда вернетесь, зайдете, расскажете, как там было.
– Обязательно зайдем.
По дороге домой Светлана смотрела в окно. На темные улицы, на редкие фонари, на огни в окнах домов. Думала о том, что такое семья. И приходила к выводу, что Тамара Петровна права. Семья это не кровь. Семья это выбор. Выбор быть рядом, поддерживать, любить.
И ее настоящая семья сейчас едет рядом с ней в машине. И ждет дома, в уютной квартире, куда они скоро вернутся.
***
Море встретило их прохладным ноябрьским ветром и пустынными пляжами. Не сезон, туристов почти не было, и это было прекрасно. Они гуляли по набережной, слушали шум волн, дышали соленым воздухом.
Дом стоял на окраине небольшого поселка, с верандой и видом на море. Алексей купил его два года назад, и они приезжали сюда каждое лето. Это было их место. Их убежище от городской суеты.
– Хорошо, что не отдали его, – сказал Алексей, стоя на веранде с чашкой кофе.
Светлана обнимала его со спины, прижималась щекой к плечу.
– Да. Хорошо.
Она не жалела об отказе. Совсем. Наоборот, впервые за долгое время чувствовала себя свободной. Словно сняла с плеч огромный груз, который тащила всю жизнь.
Они провели неделю в тишине и покое. Гуляли, читали, готовили вместе, смотрели на закаты. Говорили о разном и о важном. Светлана рассказывала Алексею о детстве, о том, что раньше не решалась рассказать. О боли, о непонимании, о чувстве ненужности.
– Ты знаешь, что я думаю? – сказал как-то Алексей, когда они сидели на веранде, закутавшись в пледы. – Твоя мать боится тебя.
– Чего?
– Боится. Потому что ты похожа на отца. И она переносит на тебя всю свою боль и злость от развода. Ты для нее живое напоминание о человеке, который ее бросил.
Светлана задумалась. В этом была логика. Мать действительно всегда подчеркивала, как Светлана похожа на отца. И всегда это звучало как упрек.
– Но это не оправдывает ее, – добавил Алексей. – Ты не виновата в их разводе. Ты просто ребенок, который нуждался в любви. И не получил ее.
– Я так хотела, чтобы она меня любила, – призналась Светлана тихо. – Всю жизнь старалась. Думала, если буду достаточно хорошей, достаточно послушной, она наконец увидит меня.
– Но она не увидела. Потому что проблема не в тебе. Проблема в ней. В ее неспособности любить тебя такой, какая ты есть.
Эти слова были горькой правдой. Но правдой, которую нужно было принять. Чтобы двигаться дальше. Чтобы перестать ждать чуда, которое не случится.
На пятый день приехали они получили сообщение от Эллы. «Света, мама в больнице. У нее давление подскочило. Приезжай».
Светлана замерла. Сердце екнуло. Мама в больнице.
– Что будешь делать? – спросил Алексей.
– Не знаю. Надо позвонить Элле, узнать подробности.
Она позвонила. Элла взяла не сразу.
– Алло, Света. Ты сообщение видела?
– Да. Что с мамой? Что случилось?
– Да ничего особенного. Давление подскочило, увезли на скорой. Сейчас уже лучше, капельницу поставили.
– Серьезно? Не опасно?
– Врачи говорят, нет. Но ты знаешь маму, она переживает. Все спрашивает, где ты.
Светлана почувствовала знакомое сжатие в груди. Вина. Страх. Долг.
– Я на море. Не могу прямо сейчас приехать.
– Как не можешь? Мама в больнице!
– Элла, ты же сама сказала, ничего серьезного. Врачи говорят, опасности нет.
– Но она хочет тебя видеть!
– Передай ей, что я позвоню вечером.
– Вот это да. Ты реально не приедешь? К родной матери в больницу?
– Я приеду, когда вернусь с отдыха. Через два дня.
– Ну ты даешь, Света. Прямо не узнать.
– До свидания, Элла.
Она положила трубку. Руки дрожали. Внутри бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, мать в больнице, и она должна быть рядом. С другой, это не первый раз, когда мать использует болезнь для манипуляции.
Год назад была похожая история. Мать легла в больницу с «сердцем», Светлана бросила все, примчалась. А мать просто лежала в палате и жаловалась на жизнь. Никакого серьезного диагноза не было. Просто усталость и желание привлечь внимание дочери.
– Что решила? – спросил Алексей.
– Останемся еще два дня, как планировали. Если что-то серьезное, Элла сообщит.
– Уверена?
– Нет. Но я пытаюсь научиться отличать реальную опасность от манипуляции.
Алексей обнял ее.
– Ты молодец. Это сложно, но ты справляешься.
Вечером Светлана позвонила матери. Та взяла трубку сама.
– Света, это ты? – голос был слабым, больным.
– Да, мам. Как ты себя чувствуешь?
– Плохо. Давление скачет, голова болит. Врачи ничего толком не говорят.
– Элла сказала, что опасности нет.
– Элла ничего не понимает. Ей же не важно, что с матерью. Ты бы приехала, посмотрела бы на меня.
– Мама, я на море. Вернусь послезавтра, приеду сразу.
– На море. Ясно. Отдых важнее больной матери.
– Мама, врачи сказали, что все в порядке. Тебе просто нужен покой.
– Покой. У меня дочь на море развлекается, а я тут одна в больнице лежу. Какой тут покой.
Светлана закрыла глаза. Снова это. Снова попытка вызвать чувство вины.
– Мама, я не бросаю тебя. Я просто не могу бросить все и приехать прямо сейчас.
– Не можешь или не хочешь?
– Не могу.
– Когда Элле что-то нужно, ты тоже не можешь. Когда мне что-то нужно, не можешь. А вот когда тебе надо на море, ты можешь. Интересная избирательность.
– Мама, это несправедливо.
– Что несправедливо? Правда?
– Правда в том, что я всю жизнь жертвовала своими желаниями ради вас. А теперь решила пожить для себя. И это мое право.
– Значит, ты признаешь, что эгоистка.
– Нет. Я признаю, что хочу быть счастливой. И это не эгоизм.
Мать вздохнула тяжело.
– Делай как знаешь. Только потом не жалей, когда меня не станет.
И положила трубку.
Светлана сидела с телефоном в руке и понимала, что это классическая манипуляция. Страх потери, чувство вины, эмоциональный шантаж. Все по учебнику токсичных отношений со взрослой дочерью.
Но понимание не делало это менее больным.
***
Они вернулись домой в воскресенье вечером. Светлана собиралась, думала, ехать ли к матери прямо сейчас или подождать до завтра. В итоге решила позвонить Элле, узнать, как дела.
– Алло, Элла. Как мама?
– А, Света. Ее вчера выписали. Все нормально, дома она.
– Выписали? Значит, опасности точно не было.
– Ну, давление нормализовалось, зачем ей в больнице лежать.
– Хорошо. Я завтра после работы заеду.
– Как хочешь. Только предупреждаю, она на тебя обижена.
– Знаю.
Светлана повесила трубку. Значит, завтра разговор. Серьезный, неприятный, но необходимый.
Ночь она спала плохо. Вертелась, просыпалась, думала о том, что скажет матери. Как объяснит свою позицию. Как выстроит границы.
Утром Алексей, уходя на работу, поцеловал ее и сказал:
– Помни, ты имеешь право на свою жизнь. На свои желания. На свое счастье. И не давай никому, даже матери, убедить тебя в обратном.
– Спасибо, – прошептала она.
Весь день на работе Светлана была рассеянной. Коллеги спрашивали, все ли в порядке, она отвечала, что да, просто устала. После работы собралась, поехала к матери.
Мать открыла дверь сама. Выглядела нормально, никаких признаков серьезной болезни.
– А, это ты, – сказала она холодно. – Наконец-то соизволила навестить больную мать.
– Здравствуй, мама. Как ты себя чувствуешь?
– Как я могу себя чувствовать, когда дочь бросила меня в больнице одну?
– Я не бросала. Я была на отдыхе, который планировала полгода.
– Отдых важнее матери. Я поняла.
Они прошли на кухню. Мать поставила чайник, достала печенье. Двигалась медленно, демонстративно, словно показывая, как ей тяжело.
– Мама, нам нужно поговорить.
– О чем говорить? Ты все уже сказала. Что я плохая мать, что я тебя не любила.
– Я не говорила, что ты плохая. Я говорила, что мне было больно.
– А мне не было больно? Я одна вас растила после того, как отец ушел. Работала на двух работах. Не спала ночами. А ты теперь упреки высказываешь.
– Я не упрекаю. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что я тоже имею право на свою жизнь.
– Имеешь. Кто же спорит. Живи как хочешь. Только не жди, что я буду радоваться, когда ты родную сестру оставляешь без отдыха, а мать в больнице.
Светлана вздохнула. Разговор шел по кругу. Мать не слышала ее. Не хотела слышать.
– Мама, я хочу задать тебе один вопрос. Честно ответь, пожалуйста.
– Какой вопрос?
Светлана собрала все свое мужество.
– Ты меня любишь? Хотя бы просто как дочь?
Мать замерла. Чашка с чаем зависла в воздухе. Потом она поставила ее на стол, медленно, аккуратно.
– Что за глупости ты спрашиваешь?
– Это не глупости. Это важно для меня. Я всю жизнь пыталась заслужить твою любовь. Быть хорошей дочерью. Удобной. Послушной. Но я ни разу не услышала от тебя, что ты меня любишь. Не почувствовала этой любви.
– Я тебя вырастила. Разве этого недостаточно?
– Нет. Это твоя обязанность была. Но любовь это не обязанность. Любовь это чувство.
Мать отвернулась, посмотрела в окно.
– Ты всегда была сложным ребенком. Не таким, каким я ожидала. Вся в отца. Упрямая, замкнутая.
– Я была такой, потому что боялась тебя разочаровать. Потому что видела, как ты любишь Эллу, и хотела тоже получить эту любовь.
– Эллу легче любить. Она открытая, веселая.
– А я?
Мать помолчала. Потом тихо сказала:
– А тебя я не понимала. Ты была чужой для меня. С самого начала.
Светлана почувствовала, как что-то внутри обрывается. Вот оно. Правда. Голая, страшная правда, которую она всегда знала, но боялась себе признать.
Мать не любила ее. Никогда не любила. Потому что видела в ней отца. Потому что не понимала. Потому что не хотела понимать.
– Спасибо за честность, – сказала Светлана и встала.
– Ты куда?
– Домой.
– Мы еще не договорили.
– Мы все договорили, мама. Ты ответила на мой вопрос. Теперь мне ясно, как строить нашу жизнь дальше.
– И как же?
Светлана повернулась к ней.
– Я буду заботиться о тебе как о матери. Помогу, если нужна реальная помощь. Но я больше не буду жертвовать своей жизнью ради твоего комфорта. Не буду отдавать свои планы, свое время, свое счастье. Потому что я поняла одну простую вещь. Ты никогда не оценишь это. Сколько бы я ни отдавала, тебе будет мало. Потому что ты не любишь меня.
– Светлана...
– И это нормально, мама. Ты не обязана меня любить. Люди не выбирают, кого любить. Но я тоже не обязана всю жизнь пытаться заслужить то, чего не получу никогда.
Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице. Руки тряслись, в глазах стояли слезы, но она шла. Шла прочь от той жизни, в которой была вечной жертвой. Шла к своей жизни. К себе настоящей.
На улице был ноябрьский вечер, холодный и сырой. Светлана достала телефон, набрала номер.
– Алло, Лёша? Можешь встретить меня? Я у мамы была. Поговорили. Мне нужно к тебе.
– Уже еду, солнце. Где ты?
Она назвала адрес, села на лавочку у подъезда. Ждала. Думала о том, что только что произошло. О том, что наконец услышала то, что боялась услышать всю жизнь. И не умерла от этого. Наоборот, почувствовала странное облегчение.
Правда освобождает. Даже если эта правда больно ранит.
Через двадцать минут подъехал Алексей. Светлана села в машину, он обнял ее молча.
– Все плохо? – спросил он.
– Нет. Все хорошо. Я наконец получила ответ на свой вопрос.
– И какой ответ?
– Тот, который знала всегда. Но боялась себе признать.
Они ехали домой молча. Алексей держал ее руку, гладил пальцы. Дома напоил чаем, укутал пледом, сел рядом.
– Расскажешь?
И Светлана рассказала. Про разговор, про вопрос, про ответ матери. Про то, как странно, но освобождающе было услышать правду.
– Теперь я знаю точно. Дело не во мне. Я могла быть какой угодно, это не изменило бы ее отношения. Потому что проблема не в том, какая я. Проблема в том, что она не способна меня любить.
– И как ты себя чувствуешь?
– Странно. С одной стороны, больно. С другой, спокойно. Я наконец могу перестать стараться. Перестать ждать чуда. Жить дальше.
Алексей поцеловал ее в висок.
– Ты очень смелая. И сильная. Не все способны пройти через это.
– Я не чувствую себя смелой. Я просто устала притворяться, что все нормально.
Они сидели обнявшись, пили чай, смотрели в окно на ночной город. И Светлана думала о том, что жизнь странная штука. Всю жизнь ищешь любви там, где ее нет. И не замечаешь ее там, где она есть. Рядом. В теплых руках мужа. В заботе свекрови. В тех, кто принимает тебя такой, какая ты есть.
***
Прошла неделя. Мать не звонила. Элла тоже молчала. И Светлана не звонила им. Впервые в жизни она просто жила своей жизнью. Без чувства вины. Без страха разочаровать. Без вечной готовности бросить все и помочь.
Она ходила на работу, встречалась с Алексеем, ездила к Тамаре Петровне. Читала книги, которые давно хотела прочитать. Записалась на йогу. Делала то, на что раньше не хватало времени, потому что все время уходило на других.
И с каждым днем чувствовала, как внутри расправляется что-то сжатое. Как будто легкие наполняются воздухом после долгого удушья.
– Ты изменилась, – сказал как-то Алексей. – Стала легче что ли. Светлее.
– Я сбросила груз. Груз ожиданий, которые не оправдаются никогда.
– И не жалеешь?
– О чем жалеть? О том, что наконец перестала разбивать себе голову о стену в надежде, что стена сдвинется?
Он улыбнулся.
– Горжусь тобой.
– Я и сама собой горжусь. Немного. Совсем чуть-чуть. Но горжусь.
В субботу они поехали к Тамаре Петровне. Та, как всегда, встретила их теплом, пирогами и разговорами. За чаем Светлана рассказала о разговоре с матерью.
– Знаешь, что самое страшное? – сказала она. – Не то, что она не любит меня. А то, что я потратила столько лет, пытаясь изменить это. Столько сил, столько себя отдала. А могла жить по-другому.
Тамара Петровна взяла ее руку.
– Светочка, ты не потратила эти годы зря. Ты прошла через это. И теперь ты сильнее. Ты знаешь, чего не хочешь. Знаешь, что заслуживаешь лучшего. Это дорогого стоит.
– Иногда мне кажется, что я плохая дочь. Что должна была продолжать терпеть.
– А иногда мне кажется, что ты прекрасная женщина, которая наконец научилась ценить себя. И это замечательно.
Светлана улыбнулась. Тамара Петровна всегда знала, что сказать. Всегда находила нужные слова.
– Спасибо, мама Тома. За то, что вы есть. За вашу поддержку.
– Не за что благодарить, деточка. Я люблю тебя. Просто так. Без условий и требований. Запомни это.
Уезжали вечером. Тамара Петровна, как всегда, дала с собой пирогов, обняла на прощание.
– Приезжайте еще. Когда захотите. Я всегда буду рада.
– Обязательно приедем.
В машине Светлана думала о том, как по-разному бывает устроена любовь. Мать, которая родила ее, не любила. А женщина, с которой они не связаны кровью, любит искренне и безусловно. И это говорит о том, что семья не в крови. Семья в сердце.
***
В воскресенье вечером позвонила Элла.
– Света, привет. Ты как?
– Нормально. А ты?
– Да тоже нормально. Слушай, я хотела поговорить. О том, что произошло.
– Слушаю.
– Я думала тут. Может, я была не права. Когда просила дом, когда давила на тебя. Мама сказала, что ты обиделась. Что вообще теперь с нами не общаешься.
Светлана прикрыла глаза. Значит, мать представила все так, что она, Светлана, виновата. Обиделась, отвернулась от семьи.
– Элла, я не обиделась. Я просто устала быть удобной.
– Что значит удобной?
– Ты когда-нибудь думала о моих чувствах? О том, что мне тоже может быть тяжело? Что у меня тоже есть желания, планы, мечты?
– Ну... Ты всегда была такой спокойной. Я думала, тебя все устраивает.
– Меня не устраивает. Меня никогда не устраивало. Просто я молчала. Потому что меня научили, что старшая должна уступать. Должна понимать. Должна жертвовать.
– Света, я не хотела, чтобы ты жертвовала...
– Но ты принимала эти жертвы как должное. Ты даже не спросила, удобно ли мне отдать вам дом. Просто сказала спасибо, ты лучшая сестра.
Пауза.
– Прости. Я не подумала.
– Вот именно. Ты не подумала. Потому что привыкла, что я всегда соглашусь. Что я всегда помогу. Что я всегда на втором плане.
– А что теперь? Мы больше не сестры?
– Мы сестры. Но я больше не буду жертвовать собой ради тебя. Если тебе нужна помощь, попроси. Нормально попроси, объясни ситуацию. И я подумаю, могу ли помочь. Но автоматически отдавать тебе все, что у меня есть, я больше не буду.
– Понятно. – Голос Эллы был обиженным. – Значит, ты теперь такая независимая.
– Значит, я теперь хочу жить свою жизнь. И это нормально.
– Ладно. Как скажешь. Пока.
Гудки.
Светлана положила телефон. Разговор не принес облегчения. Элла не поняла. Или не хотела понять. Для нее все было просто: раньше сестра помогала, теперь не помогает. Обиделась, наверное. Или изменилась. Стала другой.
И она действительно стала другой. Но не в плохом смысле. В хорошем. Она стала собой.
Вечером Светлана сидела на кухне, пила чай. Алексей работал в кабинете, из-за двери доносились звуки музыки. За окном шел дождь, стекла были в каплях.
Она думала о своей жизни. О том, как она прошла путь от послушной дочери до женщины, которая имеет право сказать «нет». Это был долгий путь. Болезненный. Но необходимый.
И она не жалела. Потому что впервые за сорок три года чувствовала себя свободной. Свободной быть собой. Хотеть чего-то для себя. Защищать свои границы.
Телефон зазвонил. Тамара Петровна.
Светлана улыбнулась, взяла трубку.
– Алло, мама Тома.
– Светочка, не помешала? Я тут пироги свежие испекла, с грибами. Подумала, вдруг хотите завтра вечером заехать?
– Мы с радостью заедем.
– Чудесно. Тогда жду вас. Часов в семь, хорошо?
– Хорошо. Спасибо.
– Да не за что, деточка. До завтра.
Светлана положила трубку. Посмотрела на телефон, на экран, где еще горело имя «Мама Тома».
Завтра они поедут к ней. Будут пить чай, есть пироги, разговаривать о жизни. Без упреков, без требований, без манипуляций. Просто семья, которая собралась вместе, потому что им хорошо вместе.
Она встала, пошла к кабинету, заглянула в дверь.
– Лёш, мама Тома приглашает завтра на пироги. Поедем?
Алексей поднял голову от компьютера, улыбнулся.
– Конечно, поедем. Я уже соскучился по ее грибным пирогам.
Светлана подошла, обняла его со спины.
– Я тебя люблю.
– И я тебя люблю, солнце. Очень сильно.
Они стояли обнявшись, слушали дождь за окном. И Светлана думала о том, что счастье это не в том, чтобы быть любимой теми, кто не способен любить. Счастье в том, чтобы ценить тех, кто любит тебя по-настоящему. И позволить себе быть любимой. Просто так. Без условий. Без жертв.
***
Прошел месяц. Декабрь принес первый снег и предновогоднюю суету. Светлана украшала квартиру, готовилась к праздникам. Они с Алексеем решили встретить Новый год вдвоем, дома, а потом поехать к Тамаре Петровне на праздничный обед.
Мать больше не звонила. Элла тоже. И Светлана не звонила им. Она понимала, что, возможно, это навсегда. Что, отказавшись играть по их правилам, она потеряла их. Но странным образом эта потеря не ощущалась как потеря. Скорее как освобождение.
Она больше не чувствовала вины. Не ждала, что они позвонят и попросят прощения, или скажут, что наконец поняли ее. Она приняла их такими, какие они есть. И приняла факт, что ее место не с ними.
В середине декабря она сидела в библиотеке, разбирала новые поступления, когда зашла коллега.
– Света, тут к тебе женщина пришла. Говорит, ты ей нужна.
Светлана вышла в читальный зал. У стойки стояла незнакомая девушка, лет тридцати, с растерянным лицом.
– Здравствуйте, вы Светлана?
– Да. Чем могу помочь?
– Меня зовут Ольга. Я... Это странно прозвучит. Но вы когда-то знали моего отца. Вадима Петровича Соколова.
Светлана замерла. Соколов. Ее отец. Который ушел, когда ей было четырнадцать. Которого она не видела двадцать девять лет.
– Да, это мой отец. То есть был. Вернее...
– Он умер два месяца назад, – тихо сказала Ольга. – Рак. Я его дочь от второго брака.
Светлана медленно опустилась на стул.
– Понятно. Соболезную.
– Спасибо. Я пришла, потому что он перед смертью просил меня найти вас. Передать письмо. – Ольга протянула конверт. – Он долго писал его. Говорил, что должен объяснить. Попросить прощения.
Светлана взяла конверт. Обычный белый конверт, с ее именем на обложке. Почерк отца, который она помнила по редким открыткам, приходившим в детстве.
– Спасибо, что принесли.
– Он хотел найти вас раньше. Но не решался. Боялся, что вы не захотите с ним общаться. А потом стало поздно.
Девушка ушла. Светлана сидела с конвертом в руках. Внутри было письмо. Последнее письмо отца, которого она потеряла в четырнадцать.
Она не стала читать его на работе. Дождалась конца дня, пришла домой, села на кухне. Открыла конверт.
Письмо было длинным, исписанным неровным почерком больного человека. Отец писал о том, что жалеет об уходе. Что любил ее, всегда любил, но не мог вынести жизни с ее матерью. Что пытался забрать Светлану, но мать не отдала. Что потом начал новую жизнь, родилась Ольга, и он боялся разрушить это, снова пытаясь наладить связь с первой дочерью. Что всю жизнь думал о ней, интересовался, как она живет. Гордился ею. Что хотел попросить прощения, но не знал, как.
«Я был плохим отцом, – писал он. – Я бросил тебя, когда ты нуждалась во мне. Я не могу это исправить. Могу только сказать, что ты была хорошей дочерью. Лучше, чем я заслуживал. И я люблю тебя. Всегда любил. Прости меня, если сможешь».
Светлана дочитала письмо и заплакала. Не от боли. От облегчения. Отец любил ее. Он был несовершенным человеком, совершившим ошибки, но он любил. И это было важно. Это объясняло многое.
Мать никогда не любила ее, потому что видела в ней отца. Отца, который ушел. Отца, который причинил ей боль. И Светлана стала живым напоминанием об этой боли.
Но отец любил. И этого было достаточно, чтобы Светлана поняла: она не была нелюбимой. Просто любовь была в другом месте. Не там, где она искала.
Когда Алексей пришел домой, она показала ему письмо. Он прочитал, обнял ее.
– Твой отец хотел быть с тобой. Он любил тебя.
– Да. Жаль, что я узнала об этом только сейчас.
– Но ты узнала. И это важно.
Светлана кивнула. Да, это важно. Потому что теперь она знала: проблема была не в ней. Она была достойна любви. И те, кто ее действительно любил, показали это. Отец своим письмом. Алексей своими действиями. Тамара Петровна своей заботой.
А мать... Мать просто не могла. И это не делало Светлану плохой. Это делало мать человеком с ограничениями.
***
Новый год они встретили тихо и уютно. Смотрели фильмы, готовили вместе, говорили о планах на будущее. На следующий день поехали к Тамаре Петровне.
Та встретила их с улыбкой, в нарядном платье, с накрытым столом.
– С Новым годом, дети мои! Проходите, садитесь. Я столько всего приготовила, вы не представляете.
Они ели, пили, смеялись. Тамара Петровна рассказывала истории из своей молодости, Алексей делился планами на работе, Светлана говорила о новом проекте в библиотеке.
Было тепло. Уютно. По-семейному.
В какой-то момент Тамара Петровна посмотрела на Светлану и сказала:
– Ты знаешь, Светочка, ты изменилась за последние месяцы. Стала увереннее. Счастливее.
– Да, я чувствую это.
– Это хорошо. Ты заслуживаешь быть счастливой. Помни об этом.
Светлана кивнула, почувствовав, как глаза наполняются слезами. Но это были хорошие слезы. Слезы благодарности.
После обеда они сидели в гостиной, пили чай. За окном шел снег, крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Телефон Светланы зазвонил. Незнакомый номер.
– Алло?
– Света, это я. – Голос матери. – С Новым годом.
Светлана выдохнула.
– Спасибо, мама. И тебя с Новым годом.
Пауза. Долгая, неловкая.
– Как ты?
– Хорошо. А ты?
– Нормально. Элла приехала, мы вместе встретили.
– Это хорошо.
Еще пауза. Светлана ждала. Не знала, чего именно, но ждала.
– Светлана, я... Я звоню, потому что думала. О том, что ты сказала. О том, что я тебя не любила.
– Мама...
– Дай мне договорить. Я думала об этом. И поняла, что ты была права. Я действительно не любила тебя так, как должна была. Как любила Эллу. Я не могла. Потому что ты напоминала мне о твоем отце. О том, как мне было больно, когда он ушел.
Светлана замерла. Мать говорила то, что она никогда не ожидала услышать. Правду. Честную, больную правду.
– Я не могу исправить прошлое, – продолжала мать. – Не могу вернуть тебе детство, в котором ты чувствовала бы себя любимой. Но я хочу, чтобы ты знала: это была моя проблема, а не твоя. Ты была хорошей дочерью. Лучше, чем я заслуживала.
Светлана закрыла глаза. Эти слова. Почти те же слова, что писал отец в своем письме.
– Спасибо, что сказала это, мама.
– Я не прошу тебя простить меня. Не прошу вернуться к тому, как было раньше. Просто хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы могла жить дальше. Без этого груза.
– Я уже живу, мама. Я научилась.
– Я знаю. Элла рассказывала. Говорила, что ты изменилась. Стала сильнее. Я рада за тебя.
Светлана не знала, что ответить. Это было так неожиданно. Так непохоже на мать, которую она знала всю жизнь.
– Мама, а что изменилось? Почему ты звонишь? Почему говоришь это?
Мать вздохнула.
– Я была в больнице. Врачи сказали серьезные вещи о моем здоровье. И я поняла, что времени, возможно, осталось немного. Не хочу уйти с этим грузом. С ощущением, что испортила тебе жизнь.
– Ты не испортила мне жизнь. Ты просто не была той матерью, которую я хотела. Но это не значит, что моя жизнь испорчена.
– У тебя хороший муж. Хорошая семья. Ты нашла свое счастье. Несмотря на меня.
– Да. Я нашла.
Пауза. Потом голос матери, тихий, почти смущенный:
– Может быть... Может быть, мы могли бы иногда видеться? Не как раньше. По-другому. Без требований, без упреков. Просто... иногда пить чай. Разговаривать.
Светлана задумалась. Это был выбор. Важный выбор. Она могла сказать «нет» и жить дальше без матери. Имела на это полное право. Мать причинила ей много боли. Не дала того, что должна была дать.
Но она также могла сказать «да». Не из чувства долга. Не из вины. А из собственного желания попробовать построить отношения заново. Другие отношения. Здоровые. С границами. С честностью.
– Мама, я готова попробовать. Но по моим правилам.
– Каким правилам?
– Никаких требований. Никаких манипуляций. Никакого давления через вину. Если тебе что-то нужно, ты просишь. Я решаю, могу ли помочь. Если не могу, ты принимаешь это без упреков.
– Хорошо.
– И никаких сравнений с Эллой. Никаких упоминаний о том, что я должна быть удобной, потому что я старшая. Я взрослый человек со своей жизнью. И эта жизнь важна ровно настолько же, насколько важна жизнь Эллы.
– Понимаю.
– Если ты готова к таким отношениям, я готова попробовать. Но при первом нарушении этих границ я уйду. И больше не вернусь.
– Я согласна. Света, я... Я попробую. Я правда попробую быть лучше.
– Хорошо, мама. Тогда давай начнем с чистого листа. Потихоньку.
– Спасибо. Спасибо, что даешь мне шанс.
Они попрощались. Светлана положила трубку и увидела, что Алексей и Тамара Петровна смотрят на нее с вопросом в глазах.
– Это была моя мама, – сказала она. – Она извинилась. И предложила попробовать начать заново.
– И что ты решила? – спросил Алексей.
– Я решила дать ей шанс. Один. С четкими границами. Посмотрим, что получится.
Тамара Петровна подошла, обняла ее.
– Ты мудрая женщина, Светочка. Не все могут простить. Но ты прощаешь не ради нее. Ты прощаешь ради себя. Чтобы жить дальше без ненависти в сердце.
– Я не знаю, получится ли у нас. Может быть, нет. Но я хочу попробовать. На своих условиях. Не как раньше.
– Это правильно, – сказал Алексей. – Ты даешь шанс, но не жертвуешь собой. Это важно.
Они вернулись к столу, продолжили праздник. Но Светлана чувствовала внутри что-то новое. Не радость, не эйфорию. Скорее спокойствие. Ясность. Она сделала выбор. Взрослый, осознанный выбор. И теперь посмотрит, к чему он приведет.
Январь принес морозы и белые сугробы. Светлана встречалась с матерью раз в две недели. Приходила в гости на час-полтора, пили чай, разговаривали. О погоде, о новостях, о работе. Ни разу мать не попросила ничего невозможного. Ни разу не упрекнула.
Это было странно. Непривычно. Но постепенно Светлана начала чувствовать, что, возможно, между ними может появиться что-то похожее на нормальные отношения. Не близкие, не теплые, но хотя бы уважительные.
Элла тоже позвонила однажды. Извинилась за эгоизм. Сказала, что не понимала, как Светлане тяжело. Предложила встретиться, поговорить. Они встретились в кафе, разговаривали осторожно, словно заново знакомились.
– Я никогда не думала о том, как тебе было, – призналась Элла. – Мне казалось, что ты просто такая. Спокойная, надежная. А оказалось, что ты просто молчала.
– Я боялась потерять вас, – сказала Светлана. – Боялась, что если скажу, что мне плохо, меня вообще перестанут любить.
– Это ужасно. Прости меня.
– Я прощаю. Но я хочу, чтобы ты понимала: я больше не буду молчать. Если мне что-то не нравится, я скажу. Если не могу помочь, откажу. И это нормально.
– Я понимаю. Буду стараться быть лучшей сестрой.
Они допили кофе, попрощались. Светлана не знала, станут ли они когда-нибудь близки. Но знала, что хотя бы попыталась. Дала шанс. А что будет дальше, покажет время.
***
Февраль. День рождения Светланы. Сорок четыре года.
Алексей устроил ей сюрприз. Привез на дачу Тамары Петровны, где собрались самые близкие люди. Тамара Петровна, несколько подруг, коллеги с работы. Мать и Элла тоже приехали. Светлана не ожидала их увидеть.
Мать подошла, протянула подарок.
– С днем рождения, Света. Это тебе.
Светлана открыла коробку. Внутри было голубое платье. Не то самое, из витрины тридцать лет назад. Но очень похожее. Нежное, красивое, именно такое, о каком она мечтала в молодости.
– Мама...
– Я помню, что забрала у тебя деньги на платье для выпускного. Помню, как ты смотрела на то платье в витрине. Я хочу исправить это. Хотя бы чуть-чуть.
Светлана почувствовала, как комок подступает к горлу. Это был жест. Символический, но важный. Мать помнила. И пыталась исправить.
– Спасибо, мама.
Элла подарила набор книг, которые Светлана давно хотела прочитать. Тамара Петровна связала ей шаль, теплую и уютную. Алексей подарил путевку на двоих в Италию.
– Мы поедем весной, – сказал он. – Посмотрим Рим, Флоренцию. Ты давно мечтала.
Да, она мечтала. Но раньше все мечты откладывала. Потому что всегда находилось что-то более важное. Чьи-то другие нужды. Чьи-то другие мечты.
Теперь она позволяла себе мечтать. И воплощать мечты в жизнь.
Вечером, когда гости разошлись, они остались вчетвером. Светлана, Алексей, Тамара Петровна и Элла. Мать уехала раньше, сославшись на усталость.
Сидели на веранде, закутавшись в пледы, пили глинтвейн. За окном падал снег, крупными хлопьями, как в сказке.
– Знаешь, Света, – сказала Элла, – я смотрю на тебя и думаю, как же ты сильна. Ты прошла через столько боли и не озлобилась. Нашла в себе силы простить. Построить свою жизнь.
– Я не всегда чувствую себя сильной. Иногда мне страшно. Иногда сомневаюсь, правильно ли поступаю.
– Но ты поступаешь, – сказал Алексей. – Ты не стоишь на месте. Ты движешься вперед. Это и есть сила.
Тамара Петровна взяла ее руку.
– Светочка, я хочу сказать тебе одну вещь. Ты стала мне родной. Роднее, чем многие кровные родственники. И я благодарю судьбу, что мой сын встретил тебя.
Светлана обняла ее, уткнулась лицом в плечо.
– Спасибо, мама Тома. За все. За то, что показали мне, какой должна быть настоящая семья.
Они сидели, обнявшись, и Светлана думала о том, как странно устроена жизнь. Иногда то, что ты ищешь всю жизнь, находится совсем рядом. Просто нужно открыть глаза и увидеть.
Она искала любовь матери. А нашла любовь свекрови. Она старалась быть хорошей дочерью. А стала хорошей женой. Она жертвовала собой ради других. А научилась жить для себя.
И в этом была своя справедливость. Своя гармония.
***
Март. Первые признаки весны. Светлана стояла у окна в библиотеке, смотрела на тающий снег. Скоро их поездка в Италию. Скоро новая глава жизни.
Телефон зазвонил. Тамара Петровна.
– Светочка, привет. Не занята?
– Нет, свободна. Что-то случилось?
– Да нет, все хорошо. Просто хотела пригласить вас в воскресенье на обед. Весну встретим. Я пирог с зеленью испеку, твой любимый.
Светлана улыбнулась. Как же хорошо, когда тебя просто приглашают. Без задней мысли, без манипуляций. Просто потому что рады тебе.
– Мы обязательно приедем. Во сколько?
– Часа в два, как обычно. Или когда удобно, я дома весь день буду.
– Хорошо, мама Тома. Тогда до воскресенья.
– До воскресенья, деточка. Целую.
Светлана положила трубку, вернулась к работе. Но мысли были далеко. Она думала о том, сколько всего произошло за последние полгода. Как она изменилась. Как научилась говорить «нет». Как нашла в себе силы установить границы. Как перестала искать любви там, где ее не было. И открылась для любви там, где она была.
Это был долгий путь. Болезненный. Но она его прошла. И теперь стояла в начале новой дороги. Дороги, на которой она была не тенью, не помощницей, не удобной дочерью. А собой. Светланой. Женщиной, которая имеет право на счастье.
Вечером она пришла домой. Алексей готовил ужин, на кухне пахло чесноком и итальянскими травами.
– Как день? – спросил он, целуя ее.
– Хороший. Обычный. Мама Тома звонила, приглашала на воскресенье.
– Отлично. Я как раз хотел с ней посоветоваться насчет маршрута по Италии. Она же там была в молодости.
Они ужинали, разговаривали, смеялись. За окном сгущались сумерки, на улицах зажигались фонари. Обычный вечер обычного дня. Но для Светланы он был особенным. Потому что это была ее жизнь. Ее выбор. Ее счастье.
***
Воскресенье. Светлана собиралась к Тамаре Петровне. Надела голубое платье, то самое, что подарила мать. Оно идеально сидело, как будто было сшито специально для нее.
Алексей посмотрел на нее и присвистнул.
– Ты сегодня особенно красивая.
– Спасибо. Это платье... оно много для меня значит.
– Я знаю.
Они поехали к Тамаре Петровне. Та встретила их на пороге, в фартуке, с мукой на носу.
– Ой, дети, простите, я тут пирог доделываю. Проходите, раздевайтесь. Скоро все будет готово.
Они прошли на кухню. Пахло зеленью и выпечкой. На столе стояли тарелки, чашки, все было накрыто, как для праздника. Хотя это был просто обычный воскресный обед.
Но для Светланы любой день с этими людьми был праздником.
Они ели, разговаривали. Тамара Петровна рассказывала истории о своей поездке в Италию, давала советы, какие места обязательно посетить. Алексей слушал внимательно, записывал.
После обеда они пили чай. Светлана сидела, смотрела на этих людей. На мужа, который любил ее безусловно. На свекровь, которая стала ей матерью по душе. И думала о том, как же ей повезло.
Телефон зазвонил. Светлана взглянула на экран. Мать.
Она на секунду замерла. Потом взяла трубку.
– Алло, мама.
– Света, привет. Не помешала?
– Нет, мы у мамы Томы. Обедаем.
– Понятно. Я не надолго. Просто хотела спросить... Ты не могла бы завтра заехать? Мне нужно кое-что обсудить.
Раньше Светлана сказала бы «да» автоматически. Отменила бы свои планы, приехала бы, даже не спросив, что именно нужно обсудить. Но теперь она была другой.
– Мама, а что именно? И это срочно?
– Ну... Не очень срочно. Просто хотела поговорить. О нас. О том, как у нас получается строить отношения.
Светлана задумалась. Это было необычно. Мать не просила помощи, не требовала. Просто хотела поговорить.
– Хорошо. Завтра после работы могу заехать. Часов в шесть.
– Спасибо, Света. Увидимся завтра.
Светлана положила трубку. Посмотрела на Алексея и Тамару Петровну.
– Это был хороший разговор? – спросил Алексей.
– Да. Нормальный. Она просто хочет поговорить.
– И ты поедешь?
– Да. Но ненадолго. У меня своя жизнь.
Тамара Петровна улыбнулась.
– Вот и правильно. Своя жизнь всегда на первом месте. Остальное потом.
Они допили чай, еще немного посидели. Потом стали собираться. Тамара Петровна, как всегда, дала с собой пирогов. Обняла Светлану на прощание.
– Светочка, я тобой горжусь. Знаешь об этом?
– Спасибо, мама Тома. Я вами тоже горжусь.
– Езжайте, дети. А в следующее воскресенье снова приезжайте. Если захотите, конечно.
– Обязательно захотим, – сказал Алексей.
По дороге домой Светлана смотрела в окно. На город, который оживал после зимы. На людей, спешащих по своим делам. На небо, где проглядывало солнце сквозь облака.
– О чем думаешь? – спросил Алексей.
– О том, как я счастлива. И как долго шла к этому счастью.
– Ты заслужила его.
– Знаешь, я раньше думала, что счастье нужно заслуживать. Что нужно быть хорошей, удобной, правильной. А потом поняла, что счастье это просто умение выбирать себя. Свои желания. Свою жизнь.
Алексей взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.
– Я люблю тебя, Света. За то, что ты стала собой. Настоящей.
– И я тебя люблю. За то, что ты помог мне это понять.
Они приехали домой. Достали пироги, поставили чайник. Обычный вечер воскресенья. Ничего особенного. Но для Светланы этот вечер, как и вся ее жизнь сейчас, был особенным.
Потому что это была ее жизнь. Ее выбор. Ее счастье.
И она больше не собиралась отдавать это никому.
***
Понедельник. Светлана закончила работу ровно в пять. Собралась, поехала к матери. По дороге думала о том, что скажет, если мать снова попросит о чем-то невозможном. Готовила ответы, выстраивала границы.
Но когда мать открыла дверь, Светлана увидела не привычное холодное лицо. А лицо уставшей женщины, которая пытается измениться.
– Проходи, Света. Я чай поставила.
Они сели на кухне. Мать разлила чай, придвинула вазочку с печеньем.
– Спасибо, что приехала.
– Ты говорила, хочешь поговорить.
– Да. О нас. О том, что происходит между нами.
Светлана ждала.
– Я думаю о том разговоре, что у нас был, – продолжила мать. – О том, что я сказала. Что не любила тебя. И знаешь, я поняла, что это не совсем правда.
Светлана подняла брови.
– Я любила тебя. Но какой-то неправильной любовью. Через требования, через контроль. Я не знала, как любить по-другому. Моя мать тоже так любила меня. Я думала, что это нормально.
– Это не нормально, мама.
– Я знаю. Теперь знаю. Я вижу, как Тамара Петровна относится к тебе. Слышу, как ты говоришь о ней. И понимаю, что я упустила. Упустила возможность иметь с тобой такие отношения.
Светлана молчала. Не знала, что сказать.
– Я не прошу тебя вернуться к прежнему. Не прошу забыть все и начать с чистого листа. Я просто хочу, чтобы ты знала: я пытаюсь. Учусь быть другой. Но это сложно в мои шестьдесят пять лет.
– Мама, я ценю твои попытки. Правда. Но мне нужно время. Нужно увидеть, что изменения настоящие. А не временные.
– Я понимаю. И я готова ждать. Готова доказывать.
Они допили чай. Поговорили еще немного, о мелочах, о погоде, о планах Светланы на Италию. Мать не попросила ни о чем. Не упрекнула. Просто разговаривала.
Уходя, Светлана обернулась.
– Мама, может быть, у нас получится. Не сразу, но постепенно.
– Я буду стараться, Света. Обещаю.
Светлана ехала домой и думала о том, что жизнь удивительная штука. Иногда люди меняются. Иногда получается построить что-то новое на руинах старого. Получится ли у них? Она не знала. Но была готова дать шанс. Последний.
Потому что она теперь умела прощать. Но прощать с умом. С границами. Не жертвуя собой.
Дома ее ждал Алексей. С ужином, с теплом, с любовью.
– Как прошла встреча?
– Хорошо. Мама пытается. Не знаю, получится ли, но пытается.
– И ты?
– И я готова попробовать. Увидеть, что будет.
Они ужинали, говорили о поездке, о работе, о планах. Обычный вечер понедельника. Ничего особенного. Но для Светланы каждый такой вечер был драгоценным.
Потому что это была ее жизнь. Та, которую она выбрала. Та, за которую боролась. Та, в которой она была главной героиней, а не второстепенным персонажем.
И она больше никогда не собиралась возвращаться к прежней роли.
***
Апрель. Италия. Они стояли на мосту Понте-Веккьо во Флоренции, смотрели на закат. Небо было розовым и золотым, река отражала свет, и все вокруг казалось нереально красивым.
– Спасибо, – сказала Светлана, прижимаясь к Алексею.
– За что?
– За то, что показал мне, какой может быть жизнь. За то, что не дал сдаться. За то, что любишь меня.
– Я всегда буду любить тебя, Света. Всегда.
Она повернулась к нему, обняла. Они стояли, обнявшись, на мосту в чужой стране, и Светлана думала о том, что это и есть счастье. Простое, понятное, настоящее.
Телефон завибрировал. Сообщение от Тамары Петровны: «Дети, как там Италия? Передавайте привет Флоренции от меня. Когда вернетесь, зайдете на пироги?»
Светлана улыбнулась, ответила: «Обязательно зайдем. Скучаем».
Еще одно сообщение. От Эллы: «Света, надеюсь, ты классно отдыхаешь. Привези мне что-нибудь итальянское, пожалуйста. Ну если захочешь».
«Если захочешь». Это было новое. Раньше Элла просто требовала. Теперь спрашивала. Прогресс.
«Привезу, – ответила Светлана. – Что-нибудь красивое».
И последнее сообщение. От матери: «Света, хорошего отдыха. Не волнуйся ни о чем. Все в порядке».
Светлана посмотрела на эти сообщения. Вот они, ее люди. Те, кто рядом. Те, кто важен. Семья, которую она выбрала. И семья, которая выбрала ее.
Не та, что по крови. А та, что по душе.
Она убрала телефон, снова посмотрела на закат. На Алексея рядом. На город вокруг. И почувствовала, как внутри разливается тепло и покой.
Она прошла долгий путь. От девочки, которая боялась разочаровать, до женщины, которая имеет право выбирать. От дочери, ищущей любви, до человека, умеющего любить себя.
Это был путь боли, сомнений, страхов. Но она прошла его. И теперь стояла здесь, на мосту во Флоренции, свободная, сильная, счастливая.
– Пойдем? – спросил Алексей. – Найдем какое-нибудь уютное кафе, поужинаем.
– Пойдем, – ответила Светлана.
Они пошли по узким улочкам старого города, держась за руки. И Светлана знала: что бы ни случилось дальше, она справится. Потому что у нее есть главное – она сама. Настоящая, сильная, свободная.
И этого достаточно для счастья.
Телефон зазвонил снова. Светлана посмотрела на экран, улыбнулась.
– Мама Тома? – спросил Алексей.
– Да.
Она взяла трубку.
– Алло, мама Тома.
– Светочка, прости, что беспокою. Просто хотела услышать твой голос. Как ты там?
– Я здесь прекрасно. Счастлива. Влюблена в этот город.
– Я рада, деточка. Пироги уже в духовке. Когда приедете, они будут ждать вас.
– Мама Тома, мы уже выезжаем.
Светлана произнесла эти слова тихо, почти шепотом. И поняла, что это правда. Она уже выезжала. Домой. К себе. К тем, кто ее любит. К своей настоящей жизни.
– До скорой встречи, деточка. Люблю тебя.
– И я вас люблю, мама. Очень сильно.
Она повесила трубку и посмотрела на мужа.
– Готов ехать домой?
– Всегда готов. С тобой куда угодно.
И они пошли дальше. По старинным улочкам Флоренции, навстречу своему будущему. Будущему, которое они выбрали сами. Будущему, в котором они были счастливы.
Просто потому, что наконец позволили себе быть собой.