Когда Ольга позвонила мне в субботу утром, я как раз допивала кофе и считала петли на новом ряду.
— Можно, мы к тебе заглянем? — спросила она бодрым тоном, в котором уже слышалось, что решение принято. — Мы всё равно гуляем с Максом неподалёку.
— Конечно, приходите, — ответила я, хотя внутри чуть вздохнула. Работы оставалось много, а срок поджимал — заказчица ждала кофту через три дня. И вообще, я не люблю, когда меня отвлекают, когда у меня в руках спицы.
Через полчаса в коридоре раздался смех и шум сапог. Максиму, сыну Ольги, недавно исполнилось восемь, и он был из тех мальчишек, которые двигаются быстрее мысли.
— Раздевайся, не прыгай, — вразумляла его мать, с трудом застёгивая пуговицы на пальто. — Дай я помогу.
— Я сам! — ответил он, и куртка тут же съехала с вешалки на пол.
Я улыбнулась: у меня ещё свежо в памяти было то время, когда дети подруг — непременные разрушители любого порядка.
— Проходите на кухню, — сказала я. — Чай готов, только пирог достану из духовки.
Ольга сняла шапку, покачала головой.
— Ты неисправима. Всё у тебя по-домашнему, уют, запах выпечки. Хоть сейчас в журнал про домашний быт!
— А у тебя что, по-другому? — улыбнулась я.
— Да где там… Мы, кажется, первую половину утра ругались из-за его игрушек. — Она кивнула в сторону сына.
Макс в это время уже успел заглянуть в комнату и включить телевизор.
— Можно я тут посижу? — спросил он, выглядывая из‑за угла.
— Конечно, — разрешила я. — Только ничего не трогай, хорошо?
Он кивнул, хотя я запомнила лишь короткое движение головы — из тех, после которых никогда не следует послушания.
Мы уселись на кухне. Чай был горячим, пар поднимался от чашек, разговор шёл легко: о работе, о соседях, о зиме.
— Ты всё ещё берёшь заказы на вязание? — спросила Ольга. — Удивляюсь, как ты не устала.
— Иногда устаю, — призналась я. — Но без вязания мне будто чего‑то не хватает. А ещё, если честно, только благодаря заказам я чувствую, что от моей усидчивости есть польза.
— Покажешь потом, что сейчас вяжешь? — интересно спросила она.
— Да хоть сейчас, — я положила ложку на блюдце. — Это кофта для одной девушки, Ани. Она заказала мягкий голубой меринос, очень капризная пряжа, зато нежная. Вяжу кропотливо, каждый ряд считаю.
Я сказала это и почувствовала укол тревоги: вдруг Макс там, в комнате, уже дотрагивается до клубков?
— Схожу гляну, — сказала я, приподнимаясь.
— Да сиди ты, — махнула рукой Ольга. — Он же не малыш. Телевизор смотрит и всё. У тебя там, кажется, мультики идут.
Я прислушалась — из комнаты доносились выразительные голоса персонажей. Так спокойно, что я снова села.
Разговор увёл нас далеко от бытовых тем: вспомнили старых знакомых, университет, летние поездки. Меня согревала редкая возможность поговорить без спешки.
— Ну мы, пожалуй, побежим, — сказала наконец Ольга, взглянув на часы. — Нам ещё в магазин надо, а потом домашка.
Пока она собиралась, я помогала ей застегнуть Максу молнию на куртке. Тот старательно отворачивался, видимо, устав от взрослых разговоров.
— Спасибо за чай, — сказала Ольга, целуя меня в щёку. — Ты как всегда — спасение от суеты.
Дверь хлопнула, и квартира мгновенно опустела.
Я пошла убирать со стола, собирая кружки, хозяйственно сметая крошки. Заодно решила занести в комнату чашку, которую Макс оставил на журнальном столике.
И только тогда я увидела.
На диване — моя кофта. Точнее, то, что от неё осталось.
Нити тянулись длинными петлями, распущенными до половины. Спицы валялись на полу. Клубок разъехался, будто по нему прошёлся маленький торнадо: один конец нитки исчез под креслом, другой — свисал с журнального столика.
Я присела рядом, молча, только сердце громко стучало.
— Господи… — прошептала я. — Нет…
Вязание, на котором я провела последние три вечера, превращено в путаницу. Вытащить ровно петельку уже невозможно: нить перекручена, пересечена десятками узлов.
Я осторожно попробовала распутать — безнадёжно. Мериносовая пряжа коварна: стоит чуть потянуть — и она рвётся.
И вдруг я вздохнула, невольно улыбнувшись усталой улыбкой. Перед глазами всплыло лицо Максима — сосредоточенное, любопытное. Наверное, хотел посмотреть, как это “вяжется”, дёрнул ниточку, потом ещё одну — и вот результат.
Позже, когда звонок снова раздался и в трубке прозвучал голос Оли — виноватый, быстрый:
— Слушай, Лена, Макс мне признался, что, кажется, потрогал твоё вязание… — я лишь ответила спокойно:
— Ничего страшного. Разберусь.
— Ты уверена? Господи, я ему уже такую лекцию прочитала… Он не хотел! — Ольга заметно переживала.
Я помолчала, глядя на спутанные нити.
— Я знаю. Он просто ребёнок.
После звонка я снова осталась одна. Вечер тихо тянулся. Телевизор выключен, на окне отражается лампа. Я сидела, перебирая нити и думая: странно, но раздражения нет. Есть только усталость и тихая печаль — за потраченное время, за безвозвратные ряды, в которых каждая петля была крохотным проявлением внимания.
Я постепенно смотала остатки пряжи в новый клубок. Получилось меньше, чем было, но хватит хотя бы на образец. Может, начну сначала — когда пройдёт обида.
А пока, подумала я, поставлю чайник.
На кухне воздух всё ещё пах пирогом, а в кружке на подоконнике остывал недопитый чай Ольги. Я взяла чашку, помыла, и всё стало на свои места — чисто, спокойно, без суеты.
И только в сердце осталась тёплая мысль: пусть он разрушил мою работу, но не из злости, а из живого любопытства, того самого, из которого потом вырастают мастера, изобретатели, и просто люди, умеющие создавать.
Может быть, когда‑нибудь я научу его вязать. Чтобы он понял: петельку не тянут, её держат — аккуратно, с уважением.