Пятнадцать одинаковых посылок. Коричневая обёрточная бумага, бечёвка крест-накрест, и на каждой – один и тот же адрес, выведенный маминым почерком. Я сидела на полу её комнаты и смотрела на них так, будто они могли заговорить.
Мама умерла два месяца назад. Декабрь забрал её тихо, без предупреждения – инсульт, скорая, больница, и всё. Мне тридцать восемь, а я всё ещё не могу войти в эту комнату без ощущения, что она сейчас окликнет меня из кухни.
Но она не окликнет. И мне пора разбирать её вещи.
Коробку с посылками я нашла в шкафу, за стопкой постельного белья. Картонная, из-под бананов, с логотипом какого-то давно закрывшегося магазина. Внутри – пятнадцать свёртков. Все возвращённые. На каждом – почтовый штамп «Адресат не найден».
Адрес: Тула, ул. Заречная, д. 12, кв. 4. Носову П.И.
Носов П.И. Я не знала никого с такой фамилией. Мама никогда не упоминала ни Тулу, ни Заречную, ни какого-то Носова.
Я вытащила первую посылку. Дата отправки – март 2011 года. Пятнадцать лет назад. Штамп возврата – апрель того же года. Мама отправила, почта вернула. И она… что? Положила в коробку и отправила снова на следующий год?
Я проверила даты. Март 2011. Март 2012. Март 2013. И так далее – до марта 2025-го. Последняя посылка отправлена за девять месяцев до маминой смерти.
Все в один и тот же день – четырнадцатое марта.
Я аккуратно развязала бечёвку на последней посылке. Внутри – вязаный шарф. Тёмно-синий, с красной полосой по краю. Пряжа мягкая, дорогая – мама не экономила на нитках. И записка, сложенная вчетверо.
«Павлуша, это тебе к дню рождения. Носи и не мёрзни. Мама».
Павлуша.
Руки сами потянулись к другим посылкам. Я вскрывала одну за другой, и в каждой было что-то связанное – свитер, варежки, носки, ещё один шарф. И записки. Все короткие. Все с одним и тем же обращением.
«Павлуша, желаю тебе здоровья».
«Павлуша, надеюсь, у тебя всё хорошо».
«Павлуша, я думаю о тебе каждый день».
Я сидела среди вороха шерстяных вещей и чувствовала, как что-то внутри меня сдвигается. Мама никогда не говорила мне ни о каком Павлуше. За тридцать восемь лет – ни слова. А она пятнадцать лет подряд отправляла ему подарки ко дню рождения. И каждый раз они возвращались.
Кто такой Павел Носов? Почему мама называла его Павлушей? И почему я ничего об этом не знала?
Я позвонила тёте Тамаре в тот же вечер.
Тётя Тамара – мамина старшая сестра. Они не были близки, виделись от силы раз в год, на чей-нибудь юбилей. Но если кто-то и мог знать мамины тайны, то только она.
– Вера? – голос в трубке звучал настороженно. – Что-то случилось?
– Нет. То есть да. Я нашла кое-что. В маминых вещах.
Пауза. Короткая, но я её заметила.
– Что именно?
– Посылки. Пятнадцать штук. Все возвращённые. Адресованы какому-то Павлу Носову в Тулу.
Тётя молчала так долго, что я подумала – связь оборвалась.
– Тётя Тамара?
– Приезжай, – сказала она наконец. – Не по телефону.
Она жила в пригороде, в частном доме, который помнил ещё моих дедушку и бабушку. Дорога заняла сорок минут – февральская слякоть, пробки на выезде из города. Всю дорогу я прокручивала в голове варианты. Родственник? Друг? Сосед из прошлого?
Но мама называла его «Павлуша». Так называют своих, близких. Так называют детей.
Тётя Тамара открыла дверь раньше, чем я успела постучать. Ей семьдесят два, но выглядела она сейчас старше – осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Впустила меня в дом, не говоря ни слова. В коридоре пахло капустой и чем-то ещё – нафталином, кажется. Запах из детства.
– Проходи, – она указала на кухню. – Чай будешь?
– Буду.
Мы сели за стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Тётя долго возилась с чайником, доставала чашки, сахар. Тянула время.
– Тётя Тамара, – я не выдержала первой. – Кто такой Павел Носов?
Она поставила чашку передо мной. Села напротив. Её левая рука сжалась в кулак, разжалась, снова сжалась.
– Ты уверена, что хочешь знать?
– Я нашла пятнадцать посылок. Мама отправляла их каждый год. Пятнадцать лет подряд. Кому?
Тётя смотрела в свою чашку.
– Твоему брату.
Слово повисло в воздухе. Я услышала его, но смысл не сразу дошёл до сознания.
– Что?
– У тебя есть брат. Старший. Ему сейчас за пятьдесят.
Я хотела что-то сказать, но голос не слушался. Брат. У меня есть брат. Мама родила ещё одного ребёнка, и я не знала об этом всю свою жизнь.
– Как… – я запнулась. – Почему я не знала?
Тётя Тамара наконец подняла глаза.
– Потому что Галя не хотела, чтобы ты знала. Она просила меня молчать. И я молчала. Сорок девять лет.
История выходила из неё тяжело, по кускам. Мама была совсем молодой – шестнадцать лет, десятый класс, первая любовь. Парень из соседнего двора, на три года старше. Когда выяснилось, что она беременна, он исчез. Просто уехал в другой город и не оставил адреса.
Бабушка с дедушкой были в ужасе. Семьдесят четвёртый год, маленький город, соседи всё видят, все всё знают. Аборт мама делать отказалась. Родила в марте семьдесят четвёртого. Мальчик. Павел.
– Она назвала его сама, – тётя Тамара крутила чашку в руках. – Павлуша. Три дня с ним была в роддоме. А потом родители сказали – отдавай или уходи из дома.
– И она отдала?
– Не сразу. Три года она его растила. Жила в коммуналке, работала на фабрике, тянула как могла. Но в семьдесят седьмом совсем выбилась из сил. Денег не было, работу нормальную не давали – молодая, с ребёнком, без мужа. Она плакала у меня на кухне и говорила, что так будет лучше. Что ему так будет лучше. Что найдётся семья, которая даст ему всё, что она не может.
Я представила маму – девятнадцатилетнюю, измученную, с трёхлетним ребёнком на руках. Представила, как она принимает решение, от которого потом не сможет оправиться всю жизнь.
– Она отдала его в детдом?
– В дом ребёнка. Его усыновили через полгода. Семья из Тулы. Хорошая, говорили. Детей своих не было.
– И мама с ним больше не виделась?
Тётя покачала головой.
– Тогда не разрешали. Усыновление было закрытое. Ей даже фамилию не сказали – только город.
Я думала о маме. О том, как она жила все эти годы с этой раной внутри. Вышла замуж, родила меня, работала, готовила ужины, смеялась над телевизором – и всё это время носила в себе ребёнка, которого отдала.
– А посылки? – спросила я. – Откуда она взяла адрес?
Тётя Тамара вздохнула.
– В две тысячи десятом. Тогда много было этих… контор, которые искали людей. За деньги. Галя копила полгода. Заплатила какому-то человеку, он принёс ей адрес. Сказал – ваш сын живёт здесь.
– И она поверила?
– Она хотела поверить.
Я вспомнила даты на посылках. Две тысячи одиннадцатый – первая. Две тысячи двадцать пятый – последняя.
– Пятнадцать лет она отправляла посылки на адрес, который ей продал мошенник?
– Она не знала, что он мошенник. Посылки возвращались, и она думала… – тётя замолчала.
– Что думала?
– Что сын не хочет её знать. Что он злится на неё за то, что она его отдала. Что он получает посылки, видит её имя на обратном адресе и отправляет назад.
Меня затошнило. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мама думала, что её сын ненавидит её. Что он отвергает каждую её попытку связаться. А на самом деле он просто не знал. Потому что адреса никакого не было.
– Почему она не проверила? Не съездила туда?
Тётя посмотрела на меня с чем-то похожим на жалость.
– Ты думаешь, она не хотела? Она боялась. Боялась приехать и увидеть, как он захлопывает перед ней дверь. Пока посылки просто возвращались – оставалась надежда. Может, он переехал. Может, когда-нибудь ответит.
Надежда. Мама цеплялась за неё пятнадцать лет. Каждый год вязала свитер или шарф, заворачивала в бумагу, несла на почту. И каждый раз – возврат. «Адресат не найден». Но она не сдавалась.
Я встала из-за стола.
– Мне нужно найти его.
Тётя Тамара не пыталась меня остановить.
Дома я открыла ноутбук и ввела адрес: Тула, улица Заречная, дом 12. Поисковик выдал несколько ссылок – старые объявления, какой-то форум краеведов. Я открыла форум.
«Улица Заречная снесена в 2008 году в рамках программы расселения аварийного жилья. Дома 10-14 демонтированы. На их месте построен торговый центр».
Я перечитала дважды. Две тысячи восьмой год. Улицу снесли за два года до того, как мама начала отправлять посылки. Адреса, который ей продали, не существовало уже восемнадцать лет.
Мама всё это время отправляла письма в пустоту.
Я сидела перед экраном и чувствовала, как слёзы стекают по щекам. Не вытирала. Мама не заслуживала этого. Она заслуживала хотя бы ответа. Хотя бы знать, что её сын жив и здоров. А вместо этого – пятнадцать лет молчания от человека, который не имел ни малейшего понятия о её существовании.
Но если адрес был фальшивым, это значило одно: Павел мог быть где угодно. И я могла его найти.
На следующий день я поехала в ЗАГС. Объяснила ситуацию, показала мамино свидетельство о смерти, своё свидетельство о рождении. Попросила помочь найти данные об усыновлении ребёнка в семьдесят седьмом году.
Женщина за стойкой смотрела на меня с сочувствием.
– Усыновления того периода – закрытые. Данные засекречены.
– Но мама умерла. Она была биологической матерью. Разве я не имею права…
– Вы имеете право подать запрос. Но ответа можно ждать месяцами. И не факт, что он будет положительным.
Я подала запрос. Но ждать месяцами не собиралась.
Интернет знает всё – нужно только правильно спрашивать. Я начала с социальных сетей. Вбила «Павел Носов Тула» и получила двести с лишним результатов. Слишком много. Нужно было сузить.
Год рождения – семьдесят четвёртый. Март. Четырнадцатое марта.
Я отсеивала профиль за профилем. Большинство не подходили по возрасту. Некоторые были закрыты. К концу второго дня у меня осталось семь кандидатов.
Я начала писать им сообщения. Осторожные. «Здравствуйте, я ищу человека, который родился в марте 1974 года и был усыновлён из Калуги. Если это не вы – извините за беспокойство».
Пять ответов пришли в течение недели. Четверо сказали – не я. Пятый не ответил вообще. Шестой… шестой оказался мёртв уже три года.
Оставался седьмой.
Профиль был полупустой – имя, город, дата рождения. Ни фотографий, ни постов. Но дата совпадала: 14 марта 1974. И город – Тула.
Я написала ему то же сообщение. И села ждать.
Ответ пришёл через сутки.
«Я родился в марте 74-го. Был усыновлён. Но не из Калуги – из Москвы. По крайней мере, так мне говорили».
Что-то внутри меня сжалось. Может быть, документы перепутали. Может быть, ему сказали неправду. Я написала ещё раз.
«Моя мама умерла два месяца назад. Перед смертью я нашла посылки, которые она отправляла 15 лет на адрес в Туле. Адресату – Павлу Носову. Посылки возвращались. Адреса не существовало».
Ответ пришёл через минуту.
«Можете позвонить?»
Я позвонила.
Голос в трубке был низкий, с хрипотцой. Немолодой. Осторожный.
– Здравствуйте. Это Павел.
– Здравствуйте. Вера.
Пауза. Я слышала его дыхание – ровное, но какое-то напряжённое.
– Вы сказали – ваша мама отправляла посылки Павлу Носову. Это моя фамилия. По усыновителям.
– А по рождению?
Ещё одна пауза.
– По рождению я не знаю. Родители никогда не говорили. Я пытался узнать сам, но… – он замолчал.
– Но?
– Месяц назад я нашёл её имя. Галина Сергеевна. Она родила ребёнка в марте семьдесят четвёртого в Калуге. Отдала на усыновление в семьдесят седьмом. Я собирался приехать. Написать. Но…
Он не договорил. И не нужно было.
– Она умерла в декабре, – сказала я.
– Да. Я узнал. Когда искал. Некролог в местной газете.
Мы молчали. Я слышала, как за стеной соседи смотрят телевизор. Какой-то сериал. Кто-то смеялся.
– Она искала вас, – сказала я наконец. – Пятнадцать лет. Каждый год отправляла посылки ко дню рождения. Вязала сама. Свитера, шарфы. Писала записки.
Молчание на том конце стало другим. Тяжёлым.
– Я не получал ничего.
– Адрес был неправильный. Улицу снесли ещё до того, как она начала отправлять. Ей продали фальшивые данные. Она думала… – я запнулась.
– Что?
– Что вы получаете и не хотите отвечать. Что вы злитесь на неё.
Я услышала звук – то ли вздох, то ли что-то другое. Павел молчал долго. Потом сказал:
– Я никогда не злился. Я даже не знал, что она меня искала.
– Она искала вас всю жизнь.
– Я… – он снова замолчал. – Можно я приеду? Или вы ко мне. Мне нужно увидеть. Посылки. Записки. Всё.
Я посмотрела на коробку, которая стояла у стены. Пятнадцать свёртков в коричневой бумаге.
– Я приеду к вам, – сказала я.
До Тулы четыре часа на машине. Я выехала рано утром, ещё затемно. На заднем сиденье – коробка с посылками. Все пятнадцать.
Павел жил в частном доме на окраине города. Забор некрашеный, но двор чистый – видно, что следит. Он ждал меня у калитки.
Я узнала его сразу. Не потому, что он был похож на маму – хотя что-то общее было, в развороте плеч, в манере держать голову. Просто поняла: это он. Мой брат. Человек, о существовании которого я не знала тридцать восемь лет.
Ему было за пятьдесят – я знала это из документов – но выглядел он моложе. Высокий, узкий в плечах, руки длинные, непропорциональные торсу. Когда он пошёл мне навстречу, я заметила, как он ставит ступни – чуть внутрь, носками друг к другу.
– Вера?
– Да. Павел?
Он кивнул. Мы стояли друг напротив друга, не зная, что делать. Обняться? Пожать руки? Мы были родными – и абсолютно чужими одновременно.
– Проходите, – сказал он наконец. – Чай есть. Или кофе.
Его дом внутри был таким же, как снаружи – простым, чистым, без излишеств. Мужской дом, без женской руки. На полках – книги, технические журналы. На стене – фотографии: он моложе, женщина рядом, двое детей.
– Жена ушла пять лет назад, – сказал Павел, заметив мой взгляд. – Дети взрослые. Живут в Москве.
Я поставила коробку на стол.
– Это всё здесь. Пятнадцать посылок. Я не открывала… то есть открыла несколько, но остальные целые.
Он смотрел на коробку так, будто она могла укусить.
– Можно?
– Они ваши.
Он сел за стол, осторожно вытащил первую посылку. Посмотрел на адрес, на штамп, на обратный адрес с маминым именем. Руки его – большие, с широкими ладонями – чуть дрожали.
– Четырнадцатое марта, – сказал он тихо. – Мой день рождения.
– Она отправляла каждый год в этот день.
Он развязал бечёвку, развернул бумагу. Внутри – вязаный свитер. Синий, с косами. И записка.
Я видела, как он читает. Губы шевелились беззвучно.
– «Павлуша», – прочитал он вслух. – Она называла меня Павлуша.
– Во всех записках.
Он открывал посылку за посылкой. Свитер, варежки, шарф, носки, ещё свитер. Пятнадцать лет маминой любви, завёрнутой в бумагу и перевязанной бечёвкой.
Последняя посылка была с шарфом. Тёмно-синий, с красной полосой по краю. Павел развернул его и замер.
– Смотрите, – он показал мне край.
Красная шерстяная нитка, которой был обвязан шарф, имела странную особенность. По всей длине – узлы. Один, два, три… Я насчитала пятнадцать.
– Она его перевязывала, – я поняла вдруг. – Каждый год. Когда посылка возвращалась, она распускала обвязку и делала новую. И оставляла узел.
Павел смотрел на нитку.
– Пятнадцать узлов.
– Пятнадцать лет.
Он поднёс шарф к лицу. Закрыл глаза. Я не знала, нюхает он его или просто пытается что-то почувствовать – прикосновение рук, которые его вязали. Руки матери, которую он никогда не знал.
Мы сидели молча. За окном начало светать. Февральское небо постепенно становилось серым, потом розовым.
– Она думала, что я её ненавижу, – сказал Павел наконец. – А я думал, что она обо мне забыла.
– Она никогда не забывала.
– И я не ненавидел. Никогда.
Он положил шарф на стол. Красная нитка с пятнадцатью узлами лежала между нами – тонкая, выцветшая по краям.
– Я хочу поехать к ней, – сказал Павел. – На кладбище. Можно?
– Конечно.
Мы выехали через час. Я вела машину, Павел сидел рядом. Шарф он взял с собой – держал на коленях, иногда проводил пальцами по узлам.
Мамина могила была на городском кладбище, в старой части. Зимой здесь тихо – только вороны на деревьях и ветер в голых ветках.
Павел стоял у могилы долго. Я отошла в сторону, давая ему время.
Когда он вернулся, глаза у него были красные.
– Она меня слышала, как думаете?
– Не знаю. Но я думаю, она бы хотела, чтобы вы знали: она любила вас. Всегда.
Он кивнул.
На обратном пути мы почти не разговаривали. Уже у его дома, когда я остановила машину, Павел сказал:
– Мы ведь брат и сестра.
– Да.
– Странно звучит. Пятьдесят два года жил один, а теперь – сестра.
Я улыбнулась.
– Можно на «ты».
– Можно.
Он вышел из машины, потом обернулся.
– Приедешь ещё?
– Обязательно.
Домой я вернулась поздно вечером. Зашла в мамину комнату – теперь уже не её, просто комнату – и села на кровать. На столе осталась одна посылка, которую я не отдала Павлу. Самая первая, две тысячи одиннадцатого года. Внутри – маленький свитер, почти детский.
Записка: «Павлуша, это первый. Надеюсь, он тебе подойдёт. Если нет – напиши, я свяжу другой. Мама».
Она не знала, сколько ему лет. Не знала, какого он роста. Связала наугад – для ребёнка, которого помнила трёхлетним. Которого отдала сорок девять лет назад и не видела с тех пор.
Я сложила свитер обратно в бумагу. Завязала бечёвку.
На следующей неделе поеду к Павлу снова. Отвезу эту последнюю посылку. И, может быть, мы сядем за стол, выпьем чаю и поговорим о маме. О женщине, которая пятнадцать лет отправляла любовь на несуществующий адрес.
И которая, наконец, дошла.