— Куда это ты намылилась в таком виде? — голос Игоря прозвучал не громко, а как-то вкрадчиво, с хрипотцой, от которой у Ларисы обычно холодело между лопаток и сводило желудок.
Лариса замерла у зеркала в узкой прихожей, так и не донеся руку с тюбиком помады до губ. Она всего лишь хотела слегка подчеркнуть их цвет — не ярко-красным, вызывающим оттенком, а спокойным, бежевым, едва заметным. На ней было простое темно-синее платье-футляр, закрывающее колени, и плотные черные колготки. Никаких декольте, никаких разрезов, никакой провокации. Но в кривом зеркале воспаленной ревности Игоря она, видимо, выглядела как девица с трассы, вышедшая на ночную смену.
— Я же сказала тебе утром, Игорь, — Лариса старалась говорить ровно, не поворачиваясь к мужу, продолжая смотреть на свое отражение, в котором видела лишь усталую женщину с потухшим взглядом. — В школе родительское собрание. У Антона проблемы с алгеброй, классная руководительница просила быть обязательно. Я не хочу, чтобы сына отчислили из профильного класса.
Игорь стоял в дверном проеме кухни, перегораживая собой свет из коридора. Он привалился плечом к косяку, скрестив ноги. В одной руке у него была кружка с чаем, который он, кажется, даже не пил, а использовал как реквизит для создания образа расслабленного хозяина положения. Его взгляд, тяжелый, липкий и ощутимый почти физически, ползал по её ногам, обтянутым капроном, задерживался на талии, поднимался к шее. Это был не взгляд любящего мужчины. Так смотрят таможенники на пассажира, которого на сто процентов подозревают в провозе контрабанды, и просто ждут момента, чтобы вскрыть чемодан.
— Собрание, значит... — протянул он, делая маленький глоток и громко прихлебывая. — И что, для разговора про двойки по алгебре обязательно мазаться? Или там новый физрук появился? Молодой, накачанный? Может, трудовик с большими руками?
— Не говори глупостей, — Лариса спрятала помаду в сумочку, так и не накрасившись, и наконец повернулась к нему. — Там будут одни мамочки и Марья Ивановна, которой семьдесят лет. Я просто хочу выглядеть опрятно. Я не выходила в люди месяц, Игорь. Я одичала в этих четырех стенах. Я хочу чувствовать себя женщиной, а не домработницей.
Она потянулась к вешалке за плащом, но Игорь сделал шаг вперед. Он двигался бесшумно, как хищник. Квартира, казалось, мгновенно сжалась в размерах, воздуха стало катастрофически мало. Запахло его лосьоном после бритья — резким, дешевым мускусным запахом, который въелся в обои, в мебель, в одежду, в саму жизнь Ларисы, отравляя каждый вдох.
— Опрятно — это когда умыта и волосы в пучок, — сказал он, разглядывая её лицо с расстояния вытянутой руки. — А это — боевой раскрас. Ты глаза подвела. Зачем? Чтобы Марья Ивановна оценила глубину твоего взгляда? Или ты надеешься, что после собрания кто-нибудь из папаш предложит подвезти одинокую красивую женщину? «Ой, у меня машина сломалась, подвезите до дома»... Так это будет? Сценарий уже готов в твоей пустой голове?
— Ты больной, — выдохнула Лариса. Усталость навалилась на плечи бетонной плитой, ноги стали ватными. Ей хотелось просто исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь пол к соседям. — Я опаздываю. Дай мне пройти.
Игорь не сдвинулся с места ни на сантиметр. Он медленно поставил кружку на тумбочку для обуви, громко звякнув керамикой о дерево. Его лицо, обычно бледное, сейчас пошло некрасивыми красными пятнами — верный признак того, что внутренняя пружина сжалась до предела и механизм самоуничтожения запущен.
— Я не договорил, — отчеканил он, и его голос стал жестким, как удар хлыста. — Телефон дай.
— Зачем? — Лариса инстинктивно прижала сумку к груди, словно щит.
— Дай телефон, я сказал. Быстро. Хочу посмотреть, с кем ты там переписывалась последние полчаса, пока «красоту» наводила. У тебя вибрация была каждые пять минут. Наверное, подружки с собрания? Или «подружки» мужского пола, которые уже ждут в машине за углом и греют мотор?
— Это рабочий чат, Игорь! Мне начальник писал по поводу квартального отчета, я не успела отправить файлы! — голос Ларисы сорвался на визг. — Я не обязана тебе каждый раз предъявлять телефон как пропуск на режимный объект! Я живой человек!
— Ах, не обязана? — Игорь криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Она исказила его лицо, превратив в маску ненависти. — Значит, есть что скрывать. Честная жена мужу телефон дает без вопросов. А ты, значит, права качаешь. Платье нацепила, губы пыталась намалевать, духами облилась... Я же чувствую этот запах. Сладкий, приторный, тошнотворный. Для кого стараешься, Лара? Для кого ты шкурой своей светишь? Кого заманиваешь?
Он протянул руку и грубо, по-хозяйски схватил её за локоть, больно сжав пальцы. Ткань платья натянулась, Лариса охнула от неожиданности и боли. Внутри неё что-то оборвалось. Терпение, которое она копила годами, лопнуло со звоном перетянутой струны.
— Я не имею права накрасить губы и надеть платье? Ты опять устроил допрос, для кого я вырядилась! Я иду на родительское собрание! Ты своей больной ревностью задушил меня, я шагу ступить не могу без твоего разрешения! Хватит, я подаю на развод, мне надоело отчитываться за каждый взгляд! — орала жена, когда муж перегородил ей выход из квартиры и начал силой стирать с её лица косметику, обвиняя в том, что она ищет приключений на стороне.
— Развод? — тихо, почти шепотом переспросил Игорь, и его глаза превратились в две ледяные щелки, в которых не было ничего человеческого. — Ты захотела свободы? Чтобы по чужим койкам прыгать без надзора? Думаешь, я не вижу, как ты на мужиков смотришь? Так я тебе сейчас устрою свободу. Я тебе такую красоту наведу, что ни один мужик на тебя не глянет.
Он резко, рывком отпустил её локоть, отчего Лариса ударилась плечом о стену. Игорь метнулся к тумбочке, где лежала полуоткрытая пачка детских влажных салфеток. Рванул пластиковый клапан так, что упаковка с треском разорвалась пополам. Выдернул комок белой синтетики, от которого разило резкой химической отдушкой.
— Ты у меня пойдешь на собрание как порядочная женщина, — прошипел он, наступая на нее всей своей массой. — А не как шлюха вокзальная. Я с тебя сейчас всю эту грязь смою. Вместе с кожей.
Лариса попятилась, упершись спиной во входную дверь. Холодный металл обжег лопатки даже через ткань платья. Бежать было некуда. Слева вешалка с куртками, справа глухая стена, впереди — муж с перекошенным от бешенства лицом и мокрым комком в кулаке. Она видела, как вздулись вены на его шее, видела, как мелко дрожат его руки — не от слабости, а от желания уничтожить, стереть, переделать её под свой больной стандарт.
— Не смей, — предупредила она, перехватив поудобнее ручку тяжелой сумки, в которой, кроме помады, лежали толстые учебники сына и её рабочий ноутбук. — Игорь, не подходи ко мне. Я закричу.
— Стой смирно, сука, я сказал умойся! — рявкнул он, брызгая слюной, и бросился на неё, целясь грязной тряпкой прямо в лицо.
Холодная, пропитанная дешевым лосьоном синтетика обожгла щеку, словно пощечина. Игорь не просто вытирал — он втирал, с остервенением нажимая на нежную кожу, будто пытался содрать её до самого мяса. Резкий запах химической ромашкой ударил в нос, смешиваясь с запахом пота и агрессии, исходившим от мужа. Лариса дернулась, инстинктивно пытаясь отвернуться, спрятать лицо, но Игорь впечатал её затылком в обивку двери. Глухой удар отозвался звоном в ушах, но боли она почти не почувствовала — адреналин уже затопил кровь.
— Стой смирно, кому сказал! — хрипел он, и его лицо было так близко, что она видела расширенные поры на его носу и бешеный блеск в глазах. — Нравится малеваться? Нравится перед мужиками хвостом вертеть? А смывать не нравится? Терпи!
Его пальцы, жесткие и цепкие, как стальные клещи, впились в её подбородок, фиксируя голову. Второй рукой он с силой провел салфеткой по её глазу. Тушь, не предназначенная для такого варварского обращения, не смывалась, а размазывалась грязными черными полосами по скулам, по векам, забивалась в уголки глаз. Глаз защипало так сильно, что из него невольно брызнули слезы, смешиваясь с черной жижей.
— Мне больно! Отпусти! — закричала Лариса, пытаясь оттолкнуть его свободной рукой, но он был тяжелее, сильнее, и его безумие придавало ему какой-то нечеловеческий вес. Он навалился на неё всем телом, прижимая к двери, лишая возможности вдохнуть полной грудью.
— Больно ей... А мне не больно? — орал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Мне не больно видеть, как моя жена превращается в дешёвку? Я тебя чищу! Я грязь с тебя убираю! Ты должна быть чистой, слышишь? Чистой! Для меня, а не для директора школы!
Он снова провел комком салфеток по её губам, размазывая бежевую помаду до самого носа, превращая её лицо в гротескную, уродливую маску клоуна. Салфетка уже стала серо-бурой, отвратительной, но он не останавливался. Он тер её кожу с таким усердием, словно хотел стереть саму её личность, её желание быть красивой, её право на собственное лицо. Кожа горела огнем, казалось, что он сейчас сдерет верхний слой эпидермиса.
В этот момент в Ларисе умер страх. Он сгорел в том адском пламени унижения, которое развел её собственный муж в их прихожей. Осталась только холодная, звенящая ярость. Она поняла: если она сейчас не вырвется, он не остановится. Он сломает её. Не физически, так морально. Он превратит её в серую тень, которая будет бояться взглянуть в зеркало.
— Убери руки! — прорычала она голосом, который сама не узнала. Это был голос загнанного зверя.
Игорь на секунду ослабил хватку, удивленный её тоном, но тут же снова замахнулся грязной тряпкой.
— Заткнись! Я еще не закончил! У тебя еще второй глаз накрашен!
Лариса действовала на рефлексах. Она не планировала этот удар, тело само вспомнило, что в правой руке у неё все еще зажата ручка сумки. Сумки, в которой лежали два толстых учебника по алгебре, тяжелый старый рабочий ноутбук и зарядное устройство. Килограммов пять плотного веса.
Она резко присела, уходя из-под его руки, и со всей силы, вкладывая в движение весь свой гнев, всю обиду за два года контроля, рванула сумку снизу вверх и вбок.
Тяжелый кожаный баул с глухим, костяным звуком врезался Игорю в бок, где-то в районе нижних ребер и печени. Удар получился страшным, коротким и жестоким.
Игорь охнул — воздух со свистом вылетел из его легких. Его лицо мгновенно побелело, глаза вылезли из орбит от неожиданной боли. Он согнулся пополам, выронив омерзительный комок салфеток, и инстинктивно схватился за ушибленный бок, отшатываясь назад, вглубь коридора.
— Ты... ты что творишь?.. — просипел он, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В его голосе смешались боль и искреннее непонимание: вещь, которая принадлежала ему, вдруг дала сдачи.
Лариса не стала ждать, пока он отдышится. Путь был свободен. Дрожащими пальцами она рванула замок. "Только бы не заело, только бы не заело", — билась в голове паническая мысль. Собачка замка, которая вечно капризничала, на этот раз поддалась с первого раза. Два оборота. Щелчок.
Она распахнула дверь, впуская в душную, пропитанную ненавистью квартиру прохладный воздух подъезда.
— Стой! — заорал Игорь, пытаясь выпрямиться, но боль снова скрутила его. — Стой, стерва! Я тебя убью! Ты куда пошла?!
Лариса не обернулась. Она выскочила на лестничную площадку, едва не потеряв туфлю. Лифт ждать было нельзя — это ловушка. Она рванула вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Тяжелая сумка, которая только что была её оружием, теперь била её по ногам, мешая бежать, но она вцепилась в неё мертвой хваткой. Там были документы. Паспорт был в боковом кармане. Это она помнила точно.
Сзади, с открытой двери квартиры, донесся грохот — видимо, Игорь в бешенстве пнул тумбочку или швырнул что-то тяжелое.
— Вернись! — его голос эхом разлетелся по гулкому колодцу подъезда, отражаясь от бетонных стен. — Только попробуй не вернуться! Я тебя из-под земли достану!
Лариса вылетела из подъезда во двор, как пробка из бутылки. Осенний вечер встретил её мелкой изморозью и темнотой. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Лицо горело, правый глаз слезился, кожа саднила так, будто её натерли наждачкой. Прохожие — редкие фигуры в сумерках — шарахались от неё. Еще бы: женщина в приличном пальто, с растрепанными волосами и размазанной по всему лицу черной тушью, бегущая так, словно за ней гонится сам дьявол.
Она не побежала к школе. Какое, к черту, собрание? Какая алгебра? Её жизнь только что рухнула, и собирать осколки на глазах у Марьи Ивановны она не собиралась.
Ноги сами несли её в другую сторону. Через два квартала, в старой пятиэтажке, жил Витя, её старший брат. Витя, который никогда не любил Игоря. Витя, который на свадьбе сказал: «Смотри, Ларка, у него глаза нехорошие, собственнические». Тогда она смеялась и говорила, что брат просто ревнует. Сейчас ей хотелось выть от того, насколько он был прав.
Она бежала, глотая холодный воздух, и чувствовала, как внутри, под слоем страха, поднимается твердое, холодное решение. Она больше не вернется в эту квартиру как жертва. Она больше не позволит никому стирать её лицо.
Телефон в кармане пальто начал вибрировать. Один раз, второй, третий. Длинные, настойчивые звонки. Игорь. Он уже очухался. Он уже начал охоту. Лариса на ходу достала трубку. На экране высветилось фото мужа — улыбающееся лицо, которое теперь вызывало только тошноту. Она не сбросила вызов. Она просто выключила звук и сунула телефон поглубже в карман. Пусть звонит. Пусть бесится. Его время кончилось.
Звонок в дверь брата прозвучал резко и требовательно, совсем не так, как обычно звонила Лариса — деликатно, коротко, чтобы не побеспокоить. Сейчас она вдавила кнопку и держала её, пока за дверью не послышались тяжелые шаги.
Витя открыл быстро. Он был в домашней растянутой футболке и спортивных штанах, с пультом от телевизора в руке. Улыбка, заготовленная для сестры, сползла с его лица мгновенно, сменившись выражением чистого, животного ужаса, который тут же трансформировался в черную ярость.
Лариса знала, что он видит. В зеркале лифта она успела мельком глянуть на себя: пальто расстегнуто, шарф сбился, волосы торчат паклей, а лицо... Лицо было похоже на полотно безумного художника. Правый глаз заплыл чернотой от размазанной туши, кожа на щеках и подбородке, там, где Игорь тер салфеткой, горела пунцовым огнем, словно после химического ожога. Бежевая помада была размазана до ушей.
— Кто? — только и спросил Витя. Голос у него стал глухим, низким. Он даже не спросил «что случилось». Он сразу понял — кто.
— Пусти, — Лариса отодвинула его плечом и прошла в прихожую. Ноги гудели, руки тряслись, но не от страха, а от переизбытка адреналина, который все еще бурлил в крови, требуя действия.
Витя захлопнул дверь с такой силой, что посыпалась штукатурка. Он швырнул пульт на тумбочку, и пластиковый корпус треснул.
— Это он? Игорь? — Витя шагнул к ней, пытаясь рассмотреть лицо, но Лариса отмахнулась. — Он тебя бил? Ларка, отвечай!
— Он меня умывал, — жестко бросила она, стягивая с себя пальто и бросая его прямо на пол. Аккуратная Лариса, которая всегда вешала одежду на плечики, сейчас перешагнула через дорогое кашемировое пальто, как через грязную тряпку. — Влажными салфетками. Считал, что я слишком красивая для родительского собрания.
— Я его убью, — спокойно, без истерики сказал брат. Он развернулся и пошел в комнату, на ходу стягивая футболку. — Я сейчас поеду туда и просто сломаю ему челюсть. В трех местах. А потом руки, чтобы он больше никого умывать не мог.
— Стой! — Лариса вцепилась в его локоть, останавливая брата, когда тот уже натягивал джинсы, прыгая на одной ноге. Её пальцы впились в его предплечье до белых костяшек. — Витя, стой. Ты никуда не пойдешь сейчас.
— Ты предлагаешь мне сидеть и смотреть на твое лицо? — прорычал Виктор, стряхивая её руку, но джинсы все же до конца не надел. Его грудь ходуном ходила от тяжелого, свистящего дыхания. — Ларка, он же тебя изуродовал! Это статья! Я ему кадык вырву, я ему пальцы переломаю, которыми он тебя трогал!
— Сядь, — приказала она. Впервые за много лет в её голосе звучал не просительный тон младшей сестры, а сталь. — Если ты сейчас поедешь туда, ты его убьешь. Тебя посадят. А мне не нужен брат-зека. Мне нужна помощь. Холодная и расчетливая.
Виктор замер, глядя на неё исподлобья. В его глазах все еще бушевал огонь, но голос разума, пробивающийся сквозь пелену ярости, заставил его остановиться. Он шумно выдохнул через нос и опустился на пуфик в прихожей, сжав кулаки так, что захрустели суставы.
— У меня там все вещи, Вить, — быстро заговорила Лариса, видя, что он слушает. — Документы на квартиру, паспорт, диплом, золото, которое мама дарила. Вещи Антона. Если ты сейчас ворвешься туда и начнешь его месить, он в состоянии аффекта потом все сожжет или порежет. Ты же знаешь его. Он психопат. Он уничтожит все, до чего дотянется, лишь бы мне навредить.
В кармане её пальто, валяющегося на полу, снова зажужжал телефон. Вибрация была непрерывной, назойливой, как биение о стекло жирной мухи.
Лариса наклонилась, достала аппарат и положила его на тумбочку экраном вверх.
— Смотри, — кивнула она.
Экран загорался каждые три секунды. Сообщения сыпались водопадом.
«Тварь, только вернись, я тебя закопаю!» «Ты где? Я обзвонил больницы!» «Ларочка, прости, я вспылил. У меня нервы, ты же знаешь. Вернись, котенок». «Если ты у брата, я приеду и сожгу его халупу вместе с вами». «Я люблю тебя, дура! Почему ты меня доводишь?»
Виктор читал сообщения, склонившись над экраном, и его лицо наливалось кровью. Желваки на скулах ходили ходуном.
— Он больной, — констатировал он с отвращением, словно увидел раздавленного таракана. — У него биполярка или он просто мразь?
— Он просто мразь, которая почувствовала, что жертва сорвалась с крючка, — ответила Лариса. — Он сейчас мечется по квартире. То орет, то плачет. Я знаю этот сценарий. Завтра утром он будет спать, вымотанный собственной истерикой. Или нажрется. Вот тогда мы и придем.
Она развернулась и пошла в ванную. Ей нужно было смыть с себя этот вечер. Смыть запах его лосьона, смыть
Утро выдалось серым и промозглым, но Ларисе оно показалось самым ясным за последние десять лет. Они с Виктором подъехали к дому, когда город только начинал просыпаться, шурша шинами редких машин по мокрому асфальту. Брат молчал всю дорогу, лишь крепко сжимал руль своими широкими ладонями, а его скулы, казалось, окаменели от напряжения.
— Я зайду первым, — сказал он, глуша мотор. Это был не вопрос и не предложение. Это была констатация факта, обеспечивающая безопасность операции.
Лариса кивнула. Её лицо в зеркале заднего вида выглядело пугающе: отек под глазом налился темно-синим, кожа на щеке шелушилась от химического ожога. Но в глазах, там, где раньше плескался липкий страх, теперь стыла ледяная решимость. Она больше не жертва. Она — хирург, пришедший ампутировать гангрену, чтобы спасти остальной организм.
Ключ в замке повернулся мягко, почти беззвучно. В квартире стояла тяжелая, спертая тишина, разбавленная запахом перегара и какой-то затхлости. На полу в прихожей так и валялись высохшие, скомканные влажные салфетки — грязные улики вчерашнего безумия. Лариса перешагнула через них с брезгливостью, словно через мертвых насекомых.
Игорь спал в зале на диване, прямо в одежде. Рядом на полу валялась пустая бутылка коньяка. Он лежал на спине, раскинув руки, и храпел, иногда всхлипывая во сне, как обиженный ребенок. При свете дня, без своей маски тирана, он выглядел жалким: помятое лицо, несвежая рубашка, открытый рот. И этот человек держал её в страхе столько лет? Этот слабый, безвольный комок плоти диктовал ей, как жить?
— Собирай вещи, — тихо скомандовал Виктор, встав в дверном проеме так, чтобы перекрывать Игорю любой путь к отступлению. — У тебя пятнадцать минут. Я покараулю «спящую красавицу».
Лариса метнулась в спальню. Движения были отточенными, механическими. Чемодан с антресолей. Документы из тайника в шкатулке — паспорт, свидетельство о рождении Антона, документы на дачу, которую переписала на нее мама. Золото. Ноутбук сына. Школьная форма. Она не брала ничего лишнего — ни книг, ни посуды, ни постельного белья. Только то, что нужно для жизни на первое время. Одежду сгребала прямо с вешалками, утрамбовывая в сумки.
В зале послышался стон, затем шорох и скрип диванных пружин.
— Что за... — хриплый, сонный голос Игоря оборвался на полуслове. — Витя? Ты что тут делаешь? Где Лара?
— Сиди ровно, Игорь, — голос брата звучал спокойно, но в этом спокойствии была угроза страшнее любого крика. — Дернешься — я тебе ноги сломаю. Я серьезно. Даже не моргай лишний раз.
Лариса вышла в коридор с двумя объемными сумками. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она увидела мужа. Он сидел на краю дивана, взъерошенный, с красными глазами, и смотрел то на Виктора, похожего на гранитную скалу, то на сумки в руках жены. Осознание происходящего проступало на его лице медленно, болезненно сменяясь паникой.
— Ларочка? — он попытался встать, протягивая к ней трясущуюся руку. — Ты чего? Куда ты собралась? Мы же поговорить хотели... Я вчера... я просто перенервничал, понимаешь? Я же люблю тебя!
Лариса остановилась. Она посмотрела на него сверху вниз, впервые чувствуя свое колоссальное превосходство.
— Ты не любишь меня, Игорь, — сказала она ровным, чужим голосом. — Ты любишь свою власть надо мной. Но она кончилась. Вчера, когда ты тер мне лицо этой дрянью, ты стер не косметику. Ты стер нашу семью.
— Да брось ты! — в его голосе прорезались истеричные нотки, он снова попытался подняться, но Виктор сделал едва заметное движение плечом, и Игорь тут же плюхнулся обратно, вжав голову в плечи. — Из-за помады разводиться? Ты дура, что ли? Кому ты нужна будешь с прицепом? Антону отец нужен!
— Антону нужен пример нормального мужчины, а не домашнего террориста, — отрезала Лариса. — Я забираю сына из школы сама. К нам не приближайся. Подашь на раздел имущества — получишь встречный иск за побои и истязания. Я сняла побои, Игорь. Справка у меня. И заявление в полиции уже лежит, ходу ему пока не дали, но это зависит от твоего поведения.
Игорь побледнел. Его губы задрожали. Вся его спесь, вся его напускная крутость испарились, оставив лишь дрожащую субстанцию трусости. Он привык воевать с беззащитной женщиной, но оказался совершенно не готов к отпору системы и грубой мужской силы.
— Пошли, — кивнул Виктор, подхватывая самую тяжелую сумку.
Они вышли из квартиры, не оглядываясь. Лариса слышала, как за спиной Игорь начал что-то выть, то ли проклятия, то ли мольбы, но звук отсекся тяжелой металлической дверью. Щелчок замка прозвучал как выстрел, ставящий точку в длинной, мучительной главе.
На улице воздух был свежим и холодным. Лариса вдохнула полной грудью, чувствуя, как кислород наполняет легкие, вытесняя затхлый воздух прошлой жизни. Боль в скуле напоминала о цене, которую пришлось заплатить за этот вдох, но оно того стоило.
Она села в машину и достала из кармана ту самую помаду, из-за которой начался ад. Бежевый, спокойный оттенок. Она открыла зеркальце на козырьке.
— Ты как? — спросил Виктор, выруливая со двора.
Лариса посмотрела на свое отражение. Синяк цвел, царапины были видны, но глаза... Глаза были живыми. Она медленно, аккуратно подкрасила губы. Не для собрания. Не для мужчин. Для себя.
— Я в порядке, Вить, — улыбнулась она, убирая помаду в сумочку. — В полном порядке. Поехали за Антоном. У нас много дел.
Машина набрала скорость, вливаясь в городской поток, и Лариса впервые за долгие годы смотрела не под ноги, боясь оступиться, а вперед, где горизонт был чист и открыт…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ