— Есения, — сказала Марина, с нежностью поправляя кружевной чепчик. — Мы решили назвать её Есения. Еся. Красиво, правда?
В кухне повисла тишина. Не просто пауза, а ватная, тяжелая тишина, от которой звенит в ушах.
Свекровь, Анна Петровна, стояла у плиты с половником в руке. Она медленно повернулась. Лицо её, обычно румяное и живое, стало цвета старой извести.
— Как? — переспросила она одними губами.
— Есения, — повторил Сергей, муж Марины, не замечая состояния матери. Он был счастлив, он только что забрал своих девочек из роддома. — Мам, ну ты чего? Редкое имя, сейчас так модно. Как в кино.
Половник с грохотом упал на кафель. Брызги борща разлетелись красными кляксами, похожими на кровь.
Анна Петровна схватилась за сердце и грузно опустилась на табурет.
— Нет, — прохрипела она. — Нельзя. Не называйте так. Назовите Леной. Катей. Только не Есенией.
— Мама, у тебя давление? — Сергей кинулся к ней.
— Сережа, я тебя прошу... — она вцепилась в руку сына ледяными пальцами. Глаза у неё были безумные. — Поменяйте имя. Это плохая примета. Оно... оно несчастливое.
Марина нахмурилась. Она терпеть не могла, когда свекровь лезла с советами, а уж указывать, как называть долгожданную дочь — это было чересчур.
— Анна Петровна, документы уже поданы, — жестко сказала она. — Свидетельство о рождении на руках. Есения Сергеевна. И точка.
Жизнь в трехкомнатной квартире превратилась в ад.
Анна Петровна, которая раньше умоляла о внучке, теперь к ребенку не подходила. Она обходила кроватку по широкой дуге, словно там лежал не младенец, а радиоактивный изотоп.
Когда Марина просила её посидеть с малышкой пять минут, свекровь бледнела и уходила в свою комнату, запираясь на замок.
Она никогда не называла внучку по имени.
— Девочка проснулась.
— Ребенок плачет.
— Ей пора есть.
Но страшнее всего было другое. По ночам Марина слышала, как свекровь ходит по квартире. Шаркает тапками, останавливается у двери их спальни и тяжело, с присвистом дышит. А однажды Марина проснулась от странного звука. Она тихонько вышла в коридор.
Анна Петровна сидела на кухне в темноте. Перед ней стояла початая бутылка корвалола. Она раскачивалась из стороны в сторону и шептала:
— За что... Господи, за что она вернулась? Я же отмолила... Никто же не знает... Никто не должен знать...
Марина рассказала мужу. Сергей отмахнулся:
— Марин, ну маме 65 лет. Возрастное. Может, деменция начинается. Или просто имя ей кого-то напоминает неприятного. Привыкнет...
Но Марина чувствовала: тут не деменция. Тут страх. Животный, липкий страх.
Развязка наступила через месяц.
Сергей был на сутках (он работал в МЧС). Марина затеяла генеральную уборку и полезла на антресоли, куда свекровь запрещала заглядывать, мотивируя тем, что «там пыль вековая».
Марина искала старую коробку из-под обуви, чтобы сложить чеки, а наткнулась на плотный черный пакет, заклеенный скотчем. Любопытство пересилило.
В пакете лежала не обувь. Там была стопка писем, перевязанная бечевкой, и маленькая, пожелтевшая от времени бирка из роддома. Клеенчатая, на веревочке.
Марина поднесла её к свету.
«ФИО матери: Валькова Г.П. Пол: жен. Вес: 2800. Дата: 12.02.1995».
Марина похолодела.
1995 год. Сергею тогда было двадцать.
Внизу лежало свидетельство о смерти. Датированное маем того же 1995 года.
«Валькова Есения Сергеевна. Возраст: 3 месяца. Причина смерти: острая пневмония».
В прихожей хлопнула дверь. Вернулась из магазина Анна Петровна.
Марина спустилась с табуретки, сжимая в руке страшные документы. Свекровь вошла в комнату, увидела открытые антресоли и бумаги в руках невестки. Пакет с молоком выпал у неё из рук.
— Вы поэтому её боитесь? — тихо спросила Марина. — Потому что у Сергея уже была дочь? Есения? Но почему он не знает? Почему он думает, что это его первый ребенок?
Анна Петровна рухнула в кресло. Вся её спесь, вся её властность исчезли. Перед Мариной сидела раздавленная горем старуха.
— Не было у него дочери, — глухо сказала она. — Для него — не было.
— Рассказывайте, — потребовала Марина.
История лилась из неё, как гной из вскрытого нарыва.
— Девяносто пятый год... Времена страшные, голодные. Сережке двадцать лет, влюбился в девчонку, Галю. Местная, из неблагополучных. Залетела она. Сережа благородный был, сказал — женится. Но денег — шиш. А тут друг предложил на Север, на вахту. Нефть бурить. Деньги бешеные обещали.
Анна Петровна вытерла губы дрожащей рукой.
— Уехал он. Связи тогда не было почти. Письма шли по месяцу, телефонов сотовых нет. Галька родила. Девочку. Назвали Есенией, Сережа в письме просил. А сама Галька... кукушка она была. Оставила мне ребенка через неделю и свинтила в город, «жизнь устраивать».
— И вы остались с младенцем? — ахнула Марина.
— Осталась. Я любила её, Марин... Честно любила. Она на Сережку была похожа. Глазки черные... — Анна всхлипнула. — А потом... май холодный был. Отопление отключили. Я не уследила. Заболела она. Врачи сказали — воспаление легких. Сгорела за три дня.
В комнате повисла тишина.
— Я чуть с ума не сошла. Как Сереже сказать? Он там, на Севере, вкалывает ради нас. Он же не переживет. Он же меня возненавидит, что я внучку не уберегла. Что мать из меня никудышная.
Анна Петровна подняла на Марину глаза, полные слез.
— И я солгала. Написала ему письмо. Что у Гали выкидыш случился на позднем сроке. Что не было ребенка. И что Галька уехала.
— Господи... — прошептала Марина. — И он поверил?
— Он вернулся через полгода. Почернел весь, но поверил. Могилка-то на сельском кладбище, безымянная почти, я там только крестик поставила. Он не знал. Погоревал и забыл. Жизнь новую начал. А я... я столько лет с этим живу. Каждую ночь её плач слышу.
Свекровь закрыла лицо руками.
— А тут вы... Есения. Есения Сергеевна. Как приговор. Я смотрю на вашу девочку, а вижу ту, мертвую. Думала — с ума сойду. Это мне наказание, Марина. За ложь мою.
Вечером Марина долго сидела в детской, глядя на спящую дочь.
Она понимала: правду Сергею рассказывать нельзя. Это убьет его. Узнать, что у него была дочь, которую он мог бы спасти, если бы не уехал, и что родная мать скрыла её смерть, лишив его права даже на могилу... Это разрушит семью. Разрушит его любовь к матери.
Марина вышла на кухню. Анна Петровна сидела там же, глядя в темноту.
— Завтра мы пойдем в ЗАГС, — твердо сказала Марина.
Свекровь вздрогнула.
— Зачем? Разводиться?
— Нет. Менять имя.
Анна Петровна замерла.
— Скажем Сергею, что я передумала. Что мне приснился плохой сон. Что имя не подходит по святцам. Что угодно. Он меня любит, он согласится.
Марина подошла и налила в чайник воды.
— Будет Ксения. Ксюша. Похоже, но другое. Живое имя.
Свекровь смотрела на неё снизу вверх, и в глазах её впервые за месяц не было безумия. Была благодарность. Та, за которую жизнь отдают.
— Спасибо, дочка, — прошептала она.
Через неделю они получили новое свидетельство. Ксения Сергеевна.
В тот же вечер Анна Петровна впервые взяла внучку на руки. Она прижала теплый сверток к груди, зарылась лицом в пеленки и заплакала. Но это были слезы облегчения.
Сергей стоял в дверях и улыбался.
— Ну вот, — сказал он, обнимая Марину. — Я же говорил, мама привыкнет. Просто ей нужно было время. Ксюшка ей даже больше нравится.
Марина молча прижалась к плечу мужа. Она смотрела на свекровь, которая баюкала ребенка, шепча ей какие-то ласковые глупости. Тайна осталась в той черной коробке на антресолях. Иногда любовь — это не только правда. Иногда любовь — это умение молчать, чтобы не дать призракам прошлого разрушить живое настоящее...